Юрий Мори – Обычное зло (страница 54)

Эдакое словосочетание Григорьич сам сочинить был не в силах, запомнил из короткого письма дословно. А само письмо, помнится, сжег в сердцах.

Не надо, стало быть? Ваши проблемы.

Установка работала. Она на самом деле могла очень многое, проблема была только в очень долгом накоплении энергии. Очень. После пяти лет непрерывной работы Григорьич задействовал ее на всю катушку только однажды, когда подыхал Шаврик. Слишком уж его было жалко, к тому же родители только-только умерли, сперва отец, а через два месяца мама, страшно было остаться совсем одному. Жена – это уже потом. Пришла. Ушла. Черт с ней!

Шаврик и сейчас живой, хотя двадцать лет прошло. Одинец понял, что, не зная теории, каким-то образом соорудил источник оздоровления. Больше в журналы не писал, думал, прикидывал, но образования понять не хватало, а посоветоваться было не с кем. Чистая наука умерла в тисках победившего капитализма, а убеждать кого-то из олигархов… Ну, поверят, но заплатят скорее всего закатыванием в бетон – на всякий случай, чтобы другим тайну не раскрыл.

– Хрен я кому тебя продам! – прошептал он, глядя на синие лампочки панели.

По его расчетам, примитивным и до конца не понятным самому, еще лет десять-двенадцать и Установка накопит заряд для его оздоровления и омоложения лет на пятьдесят вперед. Там и регенерация органов – Шаврик-то подыхал от рака, опухоль была во все пузо, никаких анализов не надо, – и обновление клеточного состава, и практически новая кровь. Может, даже шевелюра новая вырастет.

– Масленка… – напомнил себе Григорьич. Главное, за эти предстоящие годы не разболеться самому, дождаться вожделенных шестидесяти пяти. Да и несчастных случаев избегать по мере сил, пить меньше. А уж потом… Новая печень! Он даже хохотнул от этой мысли.

Взял железную банку с машинным маслом, отлил немного в пластиковую масленку, нажал для проверки. Нормально идет, не засорилась.

Вернулся к калитке, промазал засов, потом капнул чуток на петли: тоже не помешает, скрипеть меньше станет. На улице было пустынно. Суббота, полдень, летняя жара, хотя уже и сентябрь. Где-то лениво брехали собаки, слышно было неразборчивое бормотание радио и далекий стрекот мотоцикла. Гоняет кто-то по Глухову, и не лень же в такое пекло.

Остаток масла Григорьич вылил в замок. Раньше такого и не было, накинул сверху щеколду – и на работу, а потом пришлось обзавестись, когда новую калитку делали. Времена непростые даже в их захолустье, лучше понадежнее закрываться. Опять же Установка… Больше ничего ценного у него и не было: не старинный пузатый же «Рубин» красть станут, не стаканы и не кота.

Мотоциклетное стрекотание стало громче. Пока он возился с калиткой, показался и сам источник неприятного навязчивого шума – ага, разумеется, Гусь. Парнишка с соседней улицы, только после армии, глаза горят, в штанах дымится.

Пролетел мимо, кивнул: кричать «здрасьте!» в грохоте прямоточного глушителя было бессмысленно. Пахнуло горячим металлом, пылью, выхлопными газами. Мотоцикл скрылся за поворотом. Григорьич сунул мизинец с желтым кривым ногтем в ухо, потряс, избавляясь от грохота – аж заложило, вот, подлец. Но и претензий никаких, не ночью же гоняет. Днем-то можно. Только не так бы быстро: верст восемьдесят ведь в час.

Валерки не видно, видать, пошел пить дальше, а вот пацан его вылез. Сидит у калитки на вкопанном бревне, шорты-маечка-сандалики, машинки какие-то вытащил, играет. Или не машинки? Чертово зрение, уже и грузовик в очках водить приходится, годы. Ну да ничего, Установка потом все спишет. Заменит. Омолодит.

Одинец запер калитку, хозяйственно вернул масленку на место, заодно и свет в сарае выключил. Два синих огонька от входа показались ему в который раз чьими-то вполне разумными глазами. Не сказать, чтобы он всерьез одушевлял Установку, но что-то около.

Вернулся в дом и с наслаждением выпил полстакана самогона. Теплый, вонючий, но отлично пошел после небольшой встряски и хлопот с калиткой. Тремя жадными длинными глотками.

– Не жалейте меня, я нормально живу, только кушать охота порой… – немузыкально промурлыкал Григорьич, вновь нацепив очки. Есть свои плюсы в одиночестве, есть! Опять же когда впереди не угасание и цирроз, а обоснованная надежда на регенерацию и – ну пусть не вечную, но молодость – совсем хорошо. Шаврик заглянул на кухню и протяжно заворчал. Мяуканьем этот хриплый звук не назвать, но смысл понятен: слово «кушать» зверю было знакомо и симпатично.

«Наука и жизнь» в голову не лезла. Да и смысл? Читано-перечитано, что можно – использовано, с самим профессором Корчагиным бы поговорить, но это только на том свете: скончался ученый муж еще в девяносто втором. То ли возраст, то ли водки паленой накатил, а возможно и просто от уныния. В девяностых всяких причин хватало.

–…кому нужен старый никудышний дед… – закончил петь Григорьич.

Время растянулось и остановилось: казалось, даже старые часы на стене, бодро задравшие стрелки – почти час дня – замерли. Хотелось еще граммов сто пятьдесят, но он решил не спешить. Шаврика покормить надо, в три часа футбол по «Матч-ТВ», куда торопиться-то, собственно?

А можно и вовсе не пить, а завтра с утра на рыбалку поехать: своей машины у Григорьича отродясь не было, от руля и на работе тошнило, но есть мопед. Старенькая «Рига», отцовская, но пока на ходу. Уж до речки всяко довезет, а поможет Господь – и обратно. Или приятелям позвонить, у Маркова вон «шестерка», жена-мегера и спиннинг запасной найдется.

Мысли текли ровно, плавно, даже и не текли, а скручивались в вялый водоворот, опускались воронкой куда-то в глубину, где тина и усатый метровый сом смотрит пристально маленькими пуговицами глаз, точно прикидывает нечто, людям вовсе непостижимое.

Снова застрекотал мотоцикл. Вот же неуемный этот Гусь, небось, шестой круг по Глухову делает, оба моста проехал, а теперь опять сюда. Женился бы уже, что ли.

Грохот нарастал. Григорьич поморщился и встал, собираясь включить телевизор в спальне. Насчет рыбалки надо бы подумать, погода хорошая, а Марков давно звал, если ему позвонить вовре…

…время снялось с паузы и полетело стрелой. Только тетива щелкнула. Или это на улице что-то стряслось? Раздался глухой удар, потом еще один, звонкий, металлом о металл. Истошно закричал кто-то, без слов, просто взвыл, точно угодив в капкан и теперь пытаясь вырваться. К этому вою примешивалось негромкое скуление, безнадежное, как у чувствующей близкую смерть собаки.

Григорьич пулей вылетел на крыльцо как был, босиком, добежал до калитки, шлепая по пыльному асфальту ногами. Крик продолжался, а вот скуление почти утихло, превратившись в жалобный, почти неслышный хрип. Смазанный засов отошел в сторону, калитку нараспашку, вперед, вперед. Почему-то вспомнился сюжет по телевизору: огромные башенные часы изнутри, Биг-Бен это был, что ли. Гигантские, в человеческий рост, шестеренки, хитро зацепленные друг за друга, поворот, щелчок, массивный молот отходит назад, готовясь к удару, который услышит весь город.

Большой город, не чета Глухову.

Гусь, баюкая сломанную об асфальт руку, сидел прямо посреди улицы, весь в пыли. Кровавые царапины через лицо, щегольская белая футболка порвана и вся в пятнах. Шлем валялся поодаль, соскочил, видимо, при ударе. Но жалеть наездника не стоило: мотоцикл, с погнутым передним крылом, пришпилил к забору несчастного Данилу. Именно пацан и хрипел еле слышно, чудом издавая звук разможженной, раздавленной в кровавое месиво грудной клеткой. Торчащие из-под мотоцикла руки были раскинуты, в правой он так и сжимал машинку. Все-таки машинку: сейчас Григорьич смог ее рассмотреть, как будто это было важно.

– Колесо… вильнуло, – жалобно сказал Гусь, опустив голову, не глядя ни на Григорьича, ни на свою жертву. – Дядь Гриш…

Из соседской калитки уже выскочил Валерка: волосы дыбом, одутловатое лицо мгновенно стало белым, куда только вся пьянь делась. За ним бежала Лариска, в халате, истошно вереща что-то на ходу.

Григорьич пошатнулся. Перед ним будто заново встали ребята из взвода, те, что домой уже «двухсотыми», в закрытых гробах. Они умерли, а он жив. А зачем жив?

Он подскочил к мотоциклу, рванул его за руль в сторону, отбросил. Пусть. Потом. Оттолкнул Валерку, который рвался к сыну, схватил Данилу на руки, плечом пихая Ларису: не лезь.

– Скорую, быстро! – крикнул он в искаженное лицо соседки. Хотя с одного взгляда понятно было, какая тут «скорая». Отходит пацан. Даже будь он в реанимации, ничего уже не успеют.

Судьба? Ну, значит, судьба.

Так и неся Данилу, прижав его к груди и не обращая внимания на льющуюся кровь, обломки костей и розовые пузыри на месте легких, Григорьич скачками понесся к себе во двор, словно гигантское насекомое прихватив с собой добычу. Валерка тряс Гуся за плечи, орал что-то матерное, пинал его, а Лариса бежала следом за соседом молча, будто преследуя. Мотоциклист как тряпичный болтался от тряски и ударов, не закрываясь, не отвечая ни на что, молча.

Дорожка, поворот, сарай, дверь с пинка, ткнул лбом в выключатель.

Засветились неяркие на дневном свете за окнами лампочки, озарив теплым желтым святая святых. Григорьич ткнул локтем в выключатель Установки, зубами схватил брезент и потянул на себя, стаскивая на пол, под ноги. Показалась массивная труба, открытая с обеих сторон, чем-то похожая на томограф. Установка ровно загудела, к синим контрольным лампочкам прибавилось целое созвездие на панели.