Юрий Мори – Обычное зло (страница 31)
– Кто первый? – низким, не своим голосом спрашивает Вадик. – Давай ты, Мишаня? Лови кирбуль!
– Не хочу! – неожиданно для себя, звонко отвечает тот. – Рано еще.
– Тогда – Пентус… Эдуард, вы еврей? – бабушкиным голосом спрашивает Вадик и Мишке становится почему-то жутко. – Нацмен? Латыш?
Откуда–то взявшееся эхо бьет по ушам осколками слов – …рей, рей, мен… мен, тыш, тыш… Больно слушать, но приходится.
– Давайте, я… – тихо говорит тетя Лиля и снимает свои шпионские очки. Вместо глаз у нее светятся красным бесформенные угольки, мигают, шевелятся, живут своей жизнью. – Чего мне терять…
Мишка очень хочет проснуться, но ничего не получается. Эдик еще раз отхлебывает из бутылки, а Вадик бросает в него свой странный, искрящийся мяч. На лету мячик закручивается и в Эдика попадает уже не он. Это чья-то голова со свисающими вниз светлыми волосами. С ровного среза падают капли крови, прямо на пол, на острую крошку шлака. Они и искрят, как карбидная сварка.
– Мамочка… – сдавленно говорит Мишка. Ему жутко смотреть на друзей, которые все не такие. Другие. Что здесь творится?!
– Твоя давно умерла, Миша! Это моя, – пьяным сбивающимся голосом отвечает Эдик. Он ловит на ногу окровавленную голову и пасует Мишке. Ничего не остается, как поймать руками этот жуткий мяч. Он видит, что в руках у него голова тети Лили, это же ее волосы, бессмысленно выпученные глаза с остановившимся взглядом. Неожиданно тяжелая и почему-то горячая голова, пальцы обжигает.
Но кто тогда стоит вместо тети Лили, равнодушно глядя угольками глаз вбок, мимо них всех?
– Михаил, твой ход! – зло бросает Вадик. – Не задерживай игру.
Мишка с рук бросает мяч… голову куда-то мимо Вадика. Тот злобно оскаливается.
– Давай, давай! Го-о-ол!!! – громко кричит Эдик и делает еще глоток. Пивная бутылка с водкой трясется в его руке, стекло позвякивает о зубы.
Мишка резко открывает глаза и видит перед собой белесые квадраты окон. На настенных часах три с чем–то, стрелки толком не разглядеть. Он весь в холодном поту, его трясет, но он уже понимает, что все это сон.
Чепуха, кошмар. Бывает.
Только вот проснулся он от крика, но кто кричал?
– Мишка-а-а… – жутко шепчет Эдик. Он стоит в дверях между их комнатами, волосы дыбом, лицо даже в предрассветной темноте белое, как маска. – Я маминой головой в футбол играл…
По Мишкиной коже пробегает щиплющий холод. Мурашки – это слабо сказано. Мураши. С кулак размером.
– Молчи, страшно! Я… тоже… играл. На чердаке?
Эдик кивает. Приближается рассвет, и жесты уже видно.
Над головой раздается скрип, громче привычного кряхтения перекрытий. Словно и правда кто-то ходит по чердаку. Или… Мячом стучит. Мишка вздрагивает и понимает, что он уже не спит. Это все здесь. Это все реально.
– Миш… У тебя фонарик есть?
– Зачем? Сейчас свет включу, до утра посидим так.
– Да нет… Я подумал, там же… Мама же там, ее спасать надо! – Видно, что Эдик дрожит от страха, но губы плотно сжаты и весь вид приобрел мрачную решимость.
– Сдурел? Я туда ни ногой! Даже днем! Нет там никого, одни тряпки старые валяются, да яблоки бабкины с того года.
– Нам нужно ей помочь, – тихо, но твердо говорит Эдик. – Обязательно! Я тогда один пойду.
– Это просто сон кошмарный, чего ты завелся?
– Один на двоих? Не бывает так, – по-взрослому серьезно отвечает Эдик.
– Не бывает… – Эхом отвечает Мишка. – Но страшно мне туда лезть… Да и лестница скрипучая, по крыше ходить будем – бабушку разбудим. Она ж нас потом неделю ругать будет.
– Мы тихо, – по–прежнему твердо говорит Эдик. – Заглянем только. Если нет никого, тогда обратно и спать.
– А если есть?
– Мы нож возьмем. Я у тебя на кухне видел тесак, здоровенный такой. Для мяса.
– И кого резать-то?
– Да хоть кого! Думаешь, мне не страшно? Страшно… Я вон отца боюсь, когда он пьяный, ты бы знал как. И темноты… Но тут обязательно надо. Я знаю.
Мишка вздыхает и лезет в шкаф за фонариком. Щелкает кнопкой на длинном алюминиевом цилиндре, вроде бы светит. Тускловато, но сойдет.
На кухне, через которую крадучись идут мальчишки, Эдик подпрыгивает и едва не начинает орать: из-под водонагревателя светятся два внимательных зеленых глаза. Ну, на таких нервах и кота-то сразу не признать. Спасибо, сдержался, кричать не начал.
Раннее утро приятно холодит щеки. Где–то за домами начинает светлеть край неба. Надо спуститься с крыльца и обойти дом по дорожке. На стене кухни темнеет деревянная лестница. Туда. На чердак. Перед входом на него небольшая ровная площадка, часть кухонной крыши.
– Эдик, может не надо, а? – Мишка дрожит. То ли от страха, то ли – от сыроватого утреннего воздуха. – Нож этот еще…
Друг воинственно держит все–таки взятый на кухне под пристальным взглядом кота тесак. Выставил вперед как меч.
– Надо! Полезли, видишь, светло уже. Зато проверим и сами бояться не будем. А если что – вмешаемся.
Лестница тревожно поскрипывает под ногами, сыплется трухлявое дерево со ступенек. Но не ломается, уже хорошо. Дверь на чердак прикрыта, но не заперта, видны пустые петли под навесной замок.
Эдик резко открывает скрипучую дверцу и тычет ножом в пыльную пустоту.
– Свети, давай! Сейчас все и узнаем!
Ребята входят в темноту чердака, от фонарика толку мало: бледно–желтый овал скользит по огромному пустому помещению, то выхватывая из небытия столбы, то упираясь в лежащие на полу тряпки. По крайней мере, в футбол здесь никто не играет. Вроде бы.
– Туда свети, в дальний угол, – шепчет Эдик. – Я там на стропилах что-то…
Он не успевает договорить: из того самого места чердака, куда он только что ткнул рукой, в сторону мальчишек несется нечто большое, машущее крыльями или просто огромным светлым одеянием на лету.
– Бежим! – в ужасе орет Мишка и роняет фонарь. Ему хочется оказаться как можно дальше от чердака. От всего этого дома, который любит только бабушка и никто больше. Сзади хлопает, как от порыва ветра дверка на чердак, оставляя их на растерзание этому… этой… Непонятно чему, летающему вокруг, воняющему подгнившим мясом и мокрой землей.
– Ненавижу вас! Всех ненавижу! – скрипит чей–то смутно знакомый голос из глубины летающего чудовища. – Все-е-ех!
Мишка понимает, что позорно описался. По штанинам треников стекает вниз горячая липкая жидкость. Он поворачивается назад и, прикрыв глаза, вслепую бежит к двери. Кажется, он выбивает ее лбом, но ему уже все равно. Сзади топочет кто–то: хочется думать, что Эдик, только не эта летающая тварь! Только не она, ну, пожалуйста!
По лестнице он просто соскальзывает вниз, как по желобу, пересчитывая спиной ветхие ступеньки. За ним на землю плюхается Эдик, где-то потерявший и нож, и остатки храбрости.
Мальчишки наперегонки бегут к калитке, наверняка ставя какой–то рекорд республиканского, а то и союзного значения по скорости бега на рассвете. За ними, откуда–то сверху доносятся скрежет и неразборчивые крики странного летающего существа. Хоть не погналось, и на том спасибо. Обычная старая простыня, в общем-то, просто не повезло с местом хранения.
Бабушка Эмма не проснулась от всего этого грохота.
Она мирно лежит головой на раскрытых страницах книги Агаты Кристи, уткнувшись очками в затертые страницы. В поблекшем свете старой лампы с зеленым абажуром кажется, что хозяйка спит. Только она уже давно, часа два, как не дышит, и оставшийся без ее присмотра дом окончательно спятил.
Он и раньше чувствовал себя живым существом, хозяйка этому способствовала. А теперь он умирает вслед за ней, с ее ненавистью и ее отвращением ко всем этим жалким тварям.
По грязно-желтым, в потеках, шлаковым стенам проходят волны, как от невидимого никому вокруг землетрясения. С крыши чердака сыплются куски шифера, звенят оконные стекла. Изнутри доносится грохот лопающихся труб, идет дым от разом загоревшейся во всех комнатах проводки. Почуявший недоброе Федька уже выпрыгнул из открытой на кухне форточки в сад и теперь, топорща загривок, сидит на развилке яблони. Смотрит узкими зрачками на рушащееся жилье.
Ему тоже плохо.
Ему тревожно.
Ужас бьет кота, словно высоковольтный провод.
Это безумие летит волной над дремлющими кварталами частных домишек, заставляя окончательно упившегося к утру Пентуса-старшего методично отрезать голову своей несчастной жене. Он тупо пилит ей шею тупой садовой ножовкой, иногда стряхивая с рук кровь и отпивая понемногу из заляпанного красными отпечатками стакана.
Его так, со стаканом в руке, и найдет спящим над трупом милиция, оцепившая место странного обрушения дома, превратившегося в холм мусора и вонючей слизи. Через пару часов, когда милиционеры и серьезные парни в штатском пойдут опрашивать соседей на предмет выяснения обстоятельств.
А мальчишки бегут и бегут, они уже в парке, на заросшей кустами тропинке, ведущей к роднику. Останови их сейчас кто-нибудь и спроси, глядя в искаженные ужасом остановившиеся глаза, куда их несет – не ответят.
Куда-то.
Подальше отсюда, и ничего больше.
Наступает новый день, в котором Венгрия выиграет у Канады два ноль, а Бразилия, разумеется, победит Алжир.
Жизни-то что? Она продолжается.
Дефицитный зверь