Юрий Мори – Обычное зло (страница 30)
Бабушка окончательно откладывает очки на стол и кивает. У нее телевизор черно–белый, да и смотреть футбол – никакого желания. На остаток дня и вечер у нее Агата Кристи в старом издании, с костяной закладкой ближе к середине.
Если опять бессонница – то и на ночь.
– Дома не позже девяти! Иначе калитку запру, ночуй на улице. И отцу позвоню.
Мишка с Эдиком наперегонки выбегают из кухни, через небольшую веранду, заваленную хламом, и спрыгивают с трех великанских ступенек крыльца. Впереди калитка, свобода и чемпионат.
Эдик бежит впереди, его рыжая шевелюра – как маяк, наверное, и в темноте углядеть можно. Мишка спешит следом: бежать недалеко, но уже начало, уже звучат никогда не слышанные гимны и на поле выбегают настоящие звезды.
– Чур, я – Платини!
– А я – Гуллит. Рууд Гуллит!
– Ну, я – Марадона?
– Давай! – Диего уже знаменит, уже чемпион, но самый пик впереди, как раз в этом месяце, и за это прозвище никто пока не бьется всерьез.
Начало лета восемьдесят шестого, им всем по двенадцать, кроме долговязого Вадика – тому почти четырнадцать. Уже на слуху Чернобыль, но пацаны воспринимают его как что–то очередное из взрослого мира. Из той же обоймы, что получка, Афган, солярка. Их не касается. Другое дело – футбол!
«Рубин» орет на весь дом. Папа Эдика, Пентус-старший, обладающий вполне русским именем-отчеством Владимир Андреевич, развалился на диване. Перед ним табуретка со стаканом и парой вяленых рыбин, трехлитровая банка с кисло пахнущим «жигулевским» – на полу.
– Падайте, пацаны! Болеем за болгар, – солидно говорит дядя Володя. – Братушки! И бренди у них вкуснейшее. «Слынчев бряг».
О чем речь! Не за невнятную же Южную Корею? Где это вообще?!
Мишка с Эдиком садятся на диван. На краешек. В них кипит нерастраченная энергия: мчаться, бить и забивать под прожекторами с трибун и грохот толпы. Дядя Володя хмыкает, глядя на них краем глаза, и аккуратно чистит рыбу, иногда стуча ей о табуретку. Пиво ребятам рано, а лещи – на троих, все честно. Банка быстро пустеет.
Один – один. Ну и ладно! Пора бежать дальше, Вадик сейчас вынесет мяч.
Узкие улочки с небольшими домами, гордо именуемые «частный сектор» позади. Деревня деревней, если честно, но в этом своя прелесть. Мишка девять месяцев в году живет в двухкомнатном скворечнике на пятом этаже, с отцом, дедом и бабкой. Здесь свобода и простор, если сравнивать. И парк, начинающийся прямо в конце Эдиковой улицы. Маленькая футбольная площадка, двое самодельных ворот – что еще надо для счастья?
– Миш… – тянет Эдик, растрепывая рукой и так торчащие в беспорядке рыжие волосы. – А почему твоя бабушка спрашивает… Ну, про еврея?
– Да кто ее знает, – неохотно отвечает Мишка. Само слово звучит в восемьдесят шестом как… Ну, не ругательство, но как–то обидно, хотя всем известно, что люди равны. Хоть русские, хоть негры. Но когда хотят задеть, так называют, хотя национальность как национальность. Если вдуматься.
– Зачем-то… Она у меня с причудами. Иной раз ее послушаешь, так кругом сплошные враги, ненастоящие коммунисты, а все потому, что нерусские. Нацмены, говорит. Предатели. Какое-то слово мерзкое. Да она всех не любит, на самом деле, кота если только…
– А кто это – нацмены?
– Да хрен ее знает…
– Так она не первый раз спрашивает.
– Да плюнь ты! Говорю же, чудная, да и с памятью не все хорошо. Она же мне не родная, двоюродная. Сестра родной бабки. Детей у нее нет, она и замужем не была. Чокнутая немного на этом своем доме, он ей как ребенок, за него всегда горой: гвоздь не вбей, гостей не води. А с людьми вот такая… Странная.
Эдик дальше идет молча, а потом неожиданно выпаливает:
– А у меня дедушку звали Андрис! И отчество было у папы… Он потом сменил, когда переехал. А дедушка на войне погиб. Вот.
Мишка хлопает его по плечу. Мальчишеское сочувствие, согласие с чем–то большим и важным? Да все сразу. Впереди, в проходе между деревьями уже желтеет утоптанная площадка, на которой Вадим в одиночестве стучит мячом о землю, на баскетбольный манер. Тяжеленный футбольный мяч глухо бьет, невысоко подпрыгивая обратно. Вадик морщится и каждый раз наклоняется, чтобы дотянуться, снова хлопнуть сверху ладонью.
– Где остальные? – голос у него ломается, так что «где» выходит солидным баском, а дальше тонко и неожиданно смешно.
– Витька с Борисом обещали. За Серегой зайти надо, его мать заставляет читать обязательно, каждый день. Если попросить, может, отпустит.
– Тогда иди к Сереге, – важно кивает он Мишке. – А ты, Эдик, за насосом сгоняй, видишь, мяч сдулся? Прыгает как… кирбуль.
Озадаченный неведомым «кирбулем», Эдик плетется обратно домой, а Мишка – ну надо, не поспоришь! – идет отпрашивать очкастого Серегу. Игрок из него так себе, но других–то и нет.
Заметно темнеет, но ребята стучат мячом по-прежнему. Счет уже идет на десятки голов, но какая разница? Первым сдается Серега. Счастливый, потный, но встревоженный он протирает очки майкой и смотрит на часы.
– Без десяти девять. Мне пора. Мать орать будет.
Вадик подкатывает к себе мяч ногой, прижимает и сочувственно кивает:
– Ну да… Хорош. Завтра часам к четырем, ага?
Эдик подходит к Мишке и, глядя в сторону, говорит:
– Давай до меня дойдем? Вместе, а?
Мишка понимающе спрашивает:
– Батя?
– Ну да… Он же после пива наверняка водку. В отпуске, завтра на работу не надо. Теперь дня на три… А то и на пять. Мать жалко…
Мишка вытирает лицо рукой – то ли пот, то ли предательскую слезинку.
– Да пошли, маме только скажи… Бабушка не против. Она сама говорила, приходи, если надо.
Дядя Володя пьет.
Но не так, как кажется при этом слове: ну, выпил, уснул, чего там, во всех семьях случается. Сильно пьет. Остановиться не может. Вот днем – и пиво, и рыбой угощал, и «го-о-ол!» орал не хуже них. А дальше водка, она у него по всему дому припрятана, Эдик находит иногда, но не трогает: прибьет. Злой он, батя, когда пьяный. Иногда за кем–то охотиться начинает, реально. Эдик особо не рассказывает, но однажды проговорился, как тот чертей гонял по саду с лопатой.
– Спасибо, Миш… – почти шепчет Эдик. – Давай, я через забор перелезу… Ну, в калитку не стоит. Увидит еще.
– Давай по–быстрому. Бабушка калитку запрет, она ж не шутит. Намучаемся потом ко мне лезть.
Спать пришлось идти к Мишке: мама Эдика в кухонном окне откликнулась на тихий стук и жестом показала, что домой ему лучше не надо.
Целее будет.
Мама у Эдика, тетя Лиля, красивая, длинные светлые волосы, одевается здорово, модно. Только вот лицо у нее какое-то… уставшее. Не очень приятное лицо: видно, что счастья мало в жизни.
Бабушка ходит по дому, поджав губы. Вроде, сама звала, если что, но и радоваться нечему. Не любит она чужих в своем доме. Мишку как-то терпит, родня, а вот этого… За ней хвостом ходит кот Федька, урчит, трется о ноги. На гостя смотрит с привычным равнодушием. Что люди, вот бы лишний кусочек мяса!..
Дом для двоих огромный – четыре комнаты. По две в половинах, выходящих на кухню. Так построили когда-то в расчете на пару семей, но не сложилось. Мишка привычно вздыхает, вспомнив маму. Тогда в этой половине они жили втроем, он и отец с матерью. Потом… Мамы нет уже шесть лет. Отец сразу увез его к своим родителям, сказал, что не может здесь. Слишком тяжело. А Мишка теперь здесь только летом.
Душ по очереди, чай вместе. Уже одиннадцать. Эдику бабушка стелет на диване в одной комнате, а Мишка плетется на свою кровать в другую.
На кухне, еле слышный за закрытой дверью, тарахтит старинный холодильник. Пузатый «Тамбов» с блестящей вертикальной ручкой. Похрипит – перестанет. Над головой привычно поскрипывают деревянные перекрытия, раньше пугало, а потом Мишка научился не обращать внимания. В приоткрытых окнах шуршит листьями сад. Тихо, баюкая уставших ребят, обещая сладкие сны.
Но с последним возникает проблема.
Сон, конечно, приходит, но какой-то… неправильный.
Мишке снится, что они играют в футбол – он, Эдик, долговязый Вадик и почему–то тетя Лиля. Но не на полянке и не днем, а почему-то прямо сейчас. И здесь. На чердаке Мишкиного дома.
Над обеими половинами и большей частью кухни раскинулся этот несуразно большой, крытый шифером шалаш. Отец когда-то говорил: под мансарду строили, но никому не пригодилось. Так и стоит, считай еще один дом сверху, но без отделки, пахнущий пылью и сушеными яблоками. Бабушка иногда залазит наверх и раскладывает их на брошенных на засыпанный шлаком пол простынях. На всю зиму компот, если лето урожайное.
Мишка чердак не любит. Скучное место, да и темно там – единственное окошко в дальней, выходящей на улицу стене, размером с форточку.
Сейчас вместо крыши над всеми четверыми звездное небо, как в планетарии. Ярко–черное, если так бывает, и – с блестками. Вместо привычных стропил туманные столбы: дым не дым, что–то непонятное. И все-все видно, несмотря на ночь. Небо, друг друга, спрятавшиеся за ветками окрестных деревьев соседские дома.
Вадик привычно хлопает об пол мячом, тот легко подскакивает, осыпается искрами. Мальчишки и Эдикова мама стоят на углах невидимого квадрата. Тетя Лиля в своем джинсовом костюме, причесанная, но почему-то в черных очках, как герой шпионского фильма, а Эдик держит в руке неведомо откуда взятую бутылку водки. Черная с зеленым этикетка и крупная надпись. Узнаваемая штука. Мало того, что держит, он из нее отхлебывает, прямо из горлышка.