Юрий Мори – Обычное зло (страница 32)
Шатко все нынче.
И страна задумчиво лежит, облокотившись на локоть, оглядывает себя – тяжелы ли раны. Не все ли высосали щупальца захватчиков. И люди ходят хмурые. Нет надежды, нет праздника. Усталость в глазах, да на зеркалах пятна – не то крем для бритья засох, не то плюнул кто. Да так и оставил, ни к чему вытирать.
Завтра другие придут, им и заботы.
Петрович вытер губы рукавом и встал из-за стола. Тапочками прошуршал на балкон и встал у перил, закурив последнюю на сегодня.
– Погода – говно, – сообщил он ветру.
Сквозь зимнее ночное марево – снег не снег, морось какая-то – виднелись соседние дома. Один почти черный, только два окна горят, на втором больше следов не спящих в клоповнике – целый кроссворд желтых клеточек. Мало людей осталось, мало…
– И жизнь такая же… – Петрович сплюнул. Тяжело, с вырвавшимся клекотом кашля. С легкими плохо, давно уже, все времени до врача дойти нет. Да и что он скажет, тот доктор?
«Бросайте, батенька! После полтинника самый вред. Рак не дремлет».
Знаем, что ж не знать… Не спит, поганец. Так и помереть не долго, если продолжать. Но и жить незачем. А рука сама тянется, вот один окурок звездой вниз мелькнул, а вторая сигарета уже во рту. Щелк. Вдох. Выдох.
Петрович с отвращением затянулся. С удивлением, словно и не сам закурил новую. Словно враг какой помог.
– Вот сейчас докурю и вниз прыгну! – сказал он, щурясь: мокрый снег полоснул по глазам.
Угроза осталась без ответа. Ветру плевать, а за спиной в квартире давно никого. Жена ушла. Детей так и не нажили. А теперь и не рождаются, говорят, облучение какое-то. Или в воду подмешивают.
Может, кошку завести? Все смысл будет возвращаться домой. И не присматриваться к перилам с нездоровым любопытством: что там, за ними?
Кошки теперь дефицит. Как прилетели эти… шляпки разумные, так редкостью и стали зверьки. Проще собаку найти, щенков-то больше не будет, но взрослые по улицам бегают. Так и скоротает время до смерти, с псиной под ногами.
Гав, Шарик, гав. Апорт…
Но хочется завести кошку. А если совсем невмоготу станет, взять ее на руки, да и пойти к областной Грибнице, откуда во все стороны, через дома, по крышам, неровными волнами расползлись эти мерзкие белесые отростки. Руководят всем. Контролируют.
Подойти и встать перед караульным, не сходящим с места, только жиреющим день то дня – вон шляпка какая стала толстая, вчера сам видел, – да и сказать:
– А возьмите меня к себе, а? Сил нет так жить!
– Зачем? – спросит дежурный переводчик – вот они постоянно меняются, не угадать, кто будет говорить от лица Грибной Администрации. – Нет у нас нужды в тебе, Петрович. Людей давно извели, а те кто остался – хуже плесени. Иди домой. Выпей да спать ложись. А за кошку спасибо, с них самый перегной.
И заберет, конечно. И прогонит его в шею. Восемь раз уж так было, вряд ли что со временем изменилось.
Невидимка
Человек? Почему же сразу – человек? Как будто других разумных существ в нашем городе нет. Впрочем, начнем с начала. Со времен основания римского Лондиниума здесь живет множество маленького народца, из тех, что тянутся к людям. Не то, чтобы всем нам нравились повадки этих шумных говорливых великанов, грязь на улицах и непременные пабы, из которых время от времени выкидывают на мостовую упившихся посетителей.
Вовсе нет. Притягивает другое: цивилизация, способы жить не частью природы, а становиться другими вместе – чем дальше, тем больше. Ну и мелкие изобретения неплохи, вроде джина, лодок, обуви и одежды.
Нам их размеры не подходят, даже детские, но сам принцип…
Сегодня надо сходить к башмачнику, из наших, разумеется. Хотя какая разница – та же деревянная лапа для обуви, те же гвозди во рту, шляпками наружу, отчего башмачник не поддерживает беседу, а обходится мычанием. И кивками, конечно, постукивая игрушечным молотком, вгоняя очередной медный гвоздик в толстую кожу подошвы.
Почему не стальной? Холодное железо для нас вредно, как и проточная вода. Спасибо лондонским мостам, вторая проблема решена за нас людьми.
Простите, я же не представился. Вот до чего доводит жизнь в одиночестве, одичал, да… А хотелось бы оставаться джентльменом в любых обстоятельствах.
Меня зовут Криш и я – невидимка.
Народец наш немногочисленный, в дальнем родстве с лесными гномами, лепреконами, и немного – с Болотным Воинством. Впрочем, последние – существа агрессивные, даже нам страшновато с ними общаться. Да и ну их, до ближайших болот три дня ходу, если, конечно, не запрыгнуть на крышу дилижанса. Тогда гораздо быстрее, но мне лично нечего делать на их болотах.
Сыро, ветрено, да и само Воинство… Брр!
А вот невидимость – это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что в любое время можно спрятаться, а плохо… Я люблю гулять по туманным улицам, постукивая тростью о булыжники дорог, шаркая подошвами по мостовой. Без этих мелких приятных деталей прогулка превращается в бегство привидения, но в одежде меня – видно. И как раз это плохо, когда в вас четыре дюйма роста. Собаки нас не трогают, от лошадей можно увернуться, но люди… Именно в них проблема.
– Криш, нам опять придется переезжать!
– Зачем? – Мне всего двенадцать, и слова мамы кажутся странными. Благословенное было время, мое детство.
– Ты опять бродил в куртке и штанах по улице, люди начали перешептываться, что видели гнома.
– А мне-то что?
– Криш, ты – балбес! Дело кончится облавой. А это не только собаки – с ними мы договоримся. Это сами люди, их глупые дети. Это еще и кошки, Криш, кошки-крысоловы! Соседи-домовые сказали, что это последняя капля. Им страшно.
Правда… кто и как смог бы организовать кошек – одному Великому Древу известно. Они же по натуре одиночки, но и спорить с мамой не стоит. Запрет был, он нарушен, скажет переезжать в другой район – придется подчиниться. Молча.
– Да, мама…
– Что ты дакаешь! Я сколько раз тебе…
С тех пор прошло лет сто.
В мире людей гремели войны, не цепляя, впрочем, благословенную Британию – все больше на континенте и в колониях. Человечество изобрело газовые фонари, железные дороги и электричество. Пар победил грубую силу. И мама… Этот век она, увы, не пережила. Не буду рассказывать, это личное, это слишком больно.
А я остался один. И теперь гулял по ночному Лондону на свой страх и риск, выбирая ночи потемнее, желательно, с туманом. В нем недостатка здесь никогда не испытывали, а теперь еще и смог от многочисленных заводов. К тому же люди почти перестали верить в маленький народец, что нам только на руку.
Я живу на чердаке небольшого дома в самом начале Ланкастер-Гейт. Это удобно, недалеко от шумного центра, но и совсем рядом с Кенсингтонскими садами – всегда можно на пару часов пойти в парк, вернуться, так сказать, к корням и истокам. Главное, не лезть к Круглому пруду, и – уж тем паче – к Лонг Уотер. Плавать-то я не умею.
Башмачник работает недалеко от меня, как раз на Бейсуотер-роуд, служащей границей между жилыми кварталами и уютными зарослями парка. Осталось только найти трость, накинуть длинное пальто – ночи в сентябре уже промозглые, а я немолод, и старые ботинки. Строгий полосатый костюм уже на мне. Что же еще? Ах да, кепи и, разумеется, саквояж. Там пусто, лишь на дне несколько гиней в уплату за новую обувь.
Дорого? Жизнь в столице обязывает к некоторым тратам, как же иначе. К тому же, я прекрасно зарабатываю. Многие секреты так и напрашиваются на перепродажу, а подсмотреть чужое письмо или подслушать переговоры, оставаясь решительно незамеченным, для меня – очень несложно.
Вы, вероятно, решили, что я из той мерзкой породы соглядатаев и шантажистов, вынюхивающих супружеские тайны? Гнусных людей, которым не подаст руки и последний нищий? Это не так. Я работаю на Великобританию и Ее Величество королеву Викторию, продли Бог ее дни. Только так, поэтому мне нечего стыдиться. Я такой же честный англичанин, как и окружающие меня люди. Просто маленький и невидимый, но это, в конце концов, детали и частности.
В германском и русском посольствах отдали бы последний шиллинг, чтобы узнать, кто я, и как мне удалось раздобыть, например, письма графа… Впрочем, молчу, молчу! Мы ступаем на скользкую тропинку государственных секретов и интересов короны. А ходить лучше по сухим и ровным дорогам, если хочешь прожить дольше. И не потерять уважение к себе.
Кроме того, полиция, которой я иногда помогаю, тоже постоянно просит поменьше говорить об этом.
Туман плотно накрыл улицу. Облепил ее, словно сам воздух пропитался водой, оседающей на всем и везде. Не то что неба – фонарей, желтыми пятнами ломающих муть ночи, почти не видно. Нечто чуть светлее мрака, не более того. Спасает, что мы видим в темноте, иначе в такую ночь даже я не рискнул бы выйти наружу. Угол дома, перекресток. Даже вблизи фонарь напоминает уходящую вверх колонну, на которой, где-то очень высоко, поселился светлячок. Легонько касаюсь фонаря тростью – рукой, даже через перчатку, это больно. Бронзовый наконечник звенит о железо. Тихий колокол ночной столицы, мелодия ночи – и только для меня.
– Нечто неладное в воздухе… – тихо говорю я пустой улице. Фонарному столбу. Перекрестку и далекому стуку копыт – ночной кэб, не иначе. Либо почтовый дилижанс. Все остальные давно спят, а мне вот не по себе. – Что-то скоро случится.