не тем.
Ты сидишь рядом со мною лицом к луне.
Говоришь: «Время», я соглашаюсь: «Да».
А тем временем по халдеям евреи идут года.
А дальше — века — евреи идут по моей
стране.
А за ними диколицых тысячелетий орда.
Облик несут, как родовой тотем.
Ты говоришь: «Время», я соглашаюсь: «Да,
да, шахматные фигурки, да, по полям
не тем».
Ты сидишь рядом со мной, но лицом к
луне,
а я сочиняю письмо, и кажется мне,
Ангел Смерти Малах га-Мавет получит
письмо, а о чем,
ты прочитаешь через мое плечо.
«Пора подумать о смерти, — вот и думаю
со вчера.
Думаю, что пора, мой Ангел, пора.
И та, что сидит рядом со мной, но лицом
к луне —
не возражает мне.
Пора подумать о смерти, о ней самой.
Где вы к рылами машете, ждете, небось,
письма.
В халдеях моих тьма, Ангел мой,
В халдеях моих темь и тьма.
А смерти боюсь, мой Ангел, боюсь,
но еще молодец, и хозяйка со мной проста.
Ах, крылья ваши шумят и по небу бьют.
И темнота,
откуда летят облака бесшумно
давить холмы.
И не слушают слов моих гости в дому моем.
Или не понимают меня — и тогда где это мы?
И что будет с нами потом?»
А надо бежать, так надо ль решать — куда?
Куда евреи прошли, и никто не пришел
назад.
Даже если вернусь — я не узнаю свой сад
в городе, в который я не вернусь никогда.
«Моше Рабейну, — скажу я, — Моше
Рабейну, а нам не пора ли домой?»
Но мы отвлеклись, душа моя, итак, письмо:
«Прилетайте, соскучился, Ангел мой».
А росчерк получится сам собой, как и все
получилось само.
И уж если по росчерку на краю листа
не разобрать, что в халдеях моих тьма —
и в черной халдее тьма, и в белой халдее
не видать ни черта —
вина мне налей, и выпей со мной сама.
Иерусалим, 1978.
«Пес к ней приблизился руки лизать…»
Пес к ней приблизился руки лизать
смирный —
белые она подставила руки.
Посередине площади пили мы вермут —
это к разлуке — я говорил — это к разлуке.
Она повторяла: «К разлуке, и непременно.
Да вы и все понимаете сами».
Но не пошли ей за это судьбы надменной.
Хотя и это наверное благо. Амен.
И говорю: «В Мертвом море есть мертвые 
