Ваши губы в меду!
в тысяча девяносто девятом году.
«Но все поправимо, — сказал крестоносец, —
пока сияет луна».
И взял Иерусалим, и бросил как кости — и со стола
они покатились — что-то вроде числа
выпало нам.
(Нам всегда выпадает что-то вроде числа.)
Лилит, безумная дура, числа с костей прочла.
…и танцевала еврея жена Лилит,
ибо была безумна она.
В сопровождение били лишь
барабаны вина,
Да датская флейта подсвистывала у Яффских
Ворот им.
В тысяча девяносто девятом году в городе Иерусалим…
Кресты,
пришитые к его плечам,
приподымались,
когда он смотрел на
то,
как плясяла,
власа свои волоча,
Лилит
пьяна,
и даже лицом дурна.
Выходил из-за плеча крестоносца слуга его час,
всем подливал вина.
…бьют барабаны вина музыку свою.
Разевается черный рот.
Ах, лемуры мои, пока барабаны бьют,
мы повторим урок:
Снова кости свои раскинет крестоносец на турнире
или в бою,
и я — когда тому станет срок.
Но, как говорил он: «Все поправимо, пока сияет луна»
Я бы добавил — пока еще жизнь длинна,
пока на Иудейские Холмы снега не легли.
Час подносит вина,
и нам танцует
Лилит.
Сядь, посиди со мной, налей мне вина —
почти
несладкое это вино, и выпей сама
немного вина и прочти:
«В белой халдее моей темь, и в черной
халдее тьма».
Все я забыл, что хотел, и знаешь, моя
любовь —
и что хотел бы — забыл вместе с тем —
вот и пишу о чем:
«В белой халдее моей тьма, и в черной
халдее ночь» —
читаешь ты через мое плечо.
Посиди со мной. А время спустя…
Ах, кто же знает, что будет с нами потом?
Но нельзя искушать судьбу — мы у нее
в гостях —
все дело в том.
И в том, что судьба-химера, — нехороша
собою она.
И в том, что я знаю меру лишь по части
вина —
и налей, хозяйка. В халдеях моих темь.
И шахматные фигурки пошли по полям
