Юрий Медведев – Вожаки комсомола (страница 68)
А тогда он не знал, что будет дальше. Метался в постели, в безвыходном отчаянии откинув голову и крепко сжимая железную спинку кровати, почти выкрикнул:
— Шура, прошу тебя, открой пошире окно!
В комнату ворвался стон моря. Море! Будто и вправду почувствовало его душевное смятение, его необычную боль сердца и суровые мысли. Теперь оно высоко вздымалось над скалами и гудело тысячами непонятных голосов.
В памяти ярко всплывало прошлое…
Вот он, маленький Сашко, босоногий, в полотняной, сшитой матерью рубашке, бежит пыльной улицей Демеевки.
Мальчуган находит подсолнечную палку, садится на нее верхом, как на горячего коня, и вихрем скачет по улице, поднимая за собою сизые облака пыли… Любит малыш птиц и рыбалку. Любит слушать птичьи голоса, нежный звон кузнечиков, собирать коллекции красочных мотыльков. И часто в тесном кругу детворы засиживается он далеко за полночь, очарованный сказками восьмидесятилетнего деда Гайдабуры. Словно из глубин седых веков, его сухой старческий голос рассказывает детворе о том, как жил когда-то в Киеве над Днепром Кирило Кожемяка.
Треснет где-то далеко, в небольшой роще, сухая ветка под чьей-то ногою, значит, кто-то идет тропинкою напрямик к станции, и ребятам становится страшно. Темнеет небо. Пора домой. И летит Сашко как на крыльях, едва касаясь ногами нагретой за день песчаной дороги. А если где-то в зарослях сирени вдруг зашуршит вспуганная ночная птица, Сашко от страху еще быстрее мчит к своему двору.
Крепким сном спит его уставшая родная Демеевка, околица Киева. Улочки с выгонами, убогие домишки, покрытые просмоленной толью, небольшие вишневые садики, желтолицые подсолнухи на огородах. Тут живет трудовой люд. Работают на железнодорожном узле, табачной фабрике, пивоваренном заводе… Многие из них пришли сюда из сел и, оставшись в душе хлеборобами, возились после работы в крохотных огородах и садах возле своих халуп.
Их домик тоже напоминает сельскую хату. Маленький, почти вросший в землю, он пристроился на краю глубокого оврага. Рядом, как и у других, огород и сад, а вдоль хаты лента цветов. Это отец вместе с матерью и детьми вырастил и вишни, и сливы, и алые маки, и розовые мальвы. Он видит, как неутомимо копошатся в цветках юркие пчелы, подзывает к себе сына.
— Погляди-ка, Сашко, — тихо говорит он. — Работящие, как люди.
Говорит отец про труженицу-пчелу и про рабочих людей с какой-то особенной любовью, и от этого загорелое лицо его светлеет.
«Почему он такой добрый? — думает Сашко и потом сам же отвечает: — Наверно, оттого, что вобрал он в свое сердце немало горя».
С малых лет отец батрачил. Сам был сыном батрака. И только лишь начинал таять снег и в воздухе едва пахло приближением весны, он уже собирался в дорогу — в украинские степи, на юг. Шел на заработки с родной Каневщины, под Киевом.
Провожали его с большой надеждой, но возвращался он в холодную хату с пустыми карманами.
— Не повезло мне, — грустил отец.
А на следующую весну опять собирался в странствия, снова лелеял надежду.
— Как только заработаю денег, куплю телку, свинью, а там, если удастся, — лошаденку. Вот тогда только и заживем, — прощаясь, говорил отец и шел через двор к воротам, а на его плече, будто нехотя, болталась большая полотняная котомка.
Так все годы отправлялся он вдогонку за счастьем, потому что витало оно где-то далеко отсюда, мыкался он по всей Украине до тех пор, пока не призвали его на царскую службу. Отслужив, попробовал устроиться на железной дороге. На этот раз повезло: со временем стал работать слесарем. Немного привык тут, обжился и вскоре женился.
Семья была большой. Детей только шестеро. Прокормить ее нелегко. А заработок мизерный — восемнадцать рублей в месяц. Только на хлеб, и то лишь по фунту на душу.
Бедствовали, пришлось идти на работу и матери. Стирала у господ белье, трудилась на конфетной фабрике, затем на табачной, потом таскала на стройке кирпичи, где за тысячу штук платили двадцать пять копеек. А достатка все не было.
— Вот когда б была у нас своя беленькая хата с вишневым садиком< — говорил мечтательно отец, — туда бы счастье непременно заглянуло.
Мечта эта не давала покоя, она измучила, иссушила отца. Решили собрать деньги и откладывали их долгие годы. Жить стало еще труднее, но не падали духом: хлеб выпекали сами, приносили из лесу и сушили на зиму грибы, желуди, ягоды, корчевали пни — не было на что купить дров. И наконец, приобрели недостроенный домишко с единственной комнатой, обмазанной изнутри глиной. Спали все вповалку, положив на пол матрац, набитый соломой. А когда ударили настоящие морозы, на стенах проступал иней…
— Разве ж это счастье? — размышлял Сашко. — А если оно такое, о котором мечтает отец, то слишком уж маленькое и жалкое, не переступает за порог нашей хаты…
В низкое оконце приземистой хаты заглядывает утреннее солнце, и детвора шумным кругом садится за большой, потемневший от времени дощатый стол и начинает ныть: как им не хочется жевать сухой хлеб!.. Но Сашко веселыми выдумками и шутками забавляет малышей, и так это у него выходит, что те громко смеются и забывают про все на свете, даже про свою еду. А сам он тоже всегда голодный — всю свою маленькую жизнь.
Вспомнил первое посещение железнодорожных мастерских, где работал отец. Закопченные стены, грохот железа, склоненное отцовское лицо, его вопрос:
— Хочешь сам попробовать?
Еще бы! Конечно, хочет Сашко закрутить гайку. Отец протягивает ему огромный гаечный ключ. Сашко неуверенно держит его в своих маленьких, еще непослушных и непривычных к такому делу руках. Это первое рабочее задание, и Сашко выполняет его старательно, с любовью.
Заходят в мастерские помощники машинистов, кочегары с лицами, черными от сажи и мазута. Вскоре таким же черным становится и Сашко. Здороваются с отцом, подмигивают мальчугану: мол, смотри, какой рабочий!
— Ну как дела? — усмехается отец.
Сашко от радости лишь моргает глазами и не знает, что и ответить. Улыбка сходит с отцовского лица, и он серьезно произносит:
— Учись, Сашко, хорошо. Сделаю тебя, сынок, счастливым человеком…
— А кем же вы меня сделаете? — спрашивает Сашко.
— Посмотри-ка сюда, — говорит отец и ведет Сашка куда-то вдоль станков, а потом указывает на стеклянные окна впереди, за которыми мальчуган видит совсем иной, непохожий на этот мир: там, в чистом и светлом помещении конторы, склонившись над бумагами, сидят несколько хорошо одетых, с аккуратными прическами людей.
— Видел? — спросил отец и гордо добавил: — Конторщиком в депо тебя сделаю.
«Вот идеал счастья, граница мечты, которую лелеял рабочий человек, — вспоминал позже Александр Бойченко. — А рядом с нами жил жандарм, дети которого учились на врачей и инженеров. И я начинал понимать, что нищие всю жизнь гоняются за счастьем, идя очень узенькими тропками, но так и не видят счастья».
И Сашко учился. Учился прекрасно. Преподаватели по математике, русскому языку, географии очень хвалили его. Особенно хорошо разбирался мальчуган в жизни природы. Отвечая урок, он всегда говорил не только о том, что узнал из учебника, но и что видел сам.
У него такие же радости и беды, как и у многих однолеток с рабочей околицы. Но он, по своему собственному признанию, «рос, как пырей, с крепкими корнями». Он знает рабочий люд, видит нелегкую жизнь машинистов, кочегаров, слесарей, дорожных рабочих. И кажется мальчугану, что они, как и его отец, навсегда насквозь пропахли угольным дымом и машинным маслом.
Окончил Сашко Бойченко двухклассное железнодорожное училище первым учеником.
«Помню, на выпускном вечере учитель естествознания, совсем уж седой старичок, прекрасной души человек, отвел меня в сторону и говорит:
— Сашенька! Вам бы учиться дальше, счастливый человек из вас выйдет.
Учиться дальше, стать счастливым человеком — это было моей мечтой. Мне было тогда двенадцать лет, и о счастье своем я думал: «Сколько я знаю несчастных людей, как плохо они живут, а почему? Потому что у них нет денег. А вот владелец конфетной фабрики Ефимов живет в тринадцати комнатах, а какие у него кони, какой сад!»
Сашко слышал, что у каждого свое счастье. Видел, что рабочие и мелкие служащие живут в халупах, на кривых и узких улочках с пылью и грязью, где после дождя все раскисало. По вечерам не светились даже керосиновые фонари. А далеко, в центре города, ярко горело электричество. Там был Крещатик, вымощенный булыжником, с двумя трамвайными линиями, и дома казались большими, хоть были в один или два этажа. Вечером, особенно в теплые летние дни, улица становилась шумной от простолюдинов — молодых рабочих и работниц. На правой стороне ее искали свое мизерное счастье «веселые девчата». Ходили там дворами бродячие музыканты и певцы, шарманщики — любимцы кухарок и прачек. И на каждом углу стояло по одному стражу — городовому — для порядка. Выходит, и там счастье обошло многих…
Подрастали дети бедняков: того устроили учеником к слесарю, ту — к портнихе, а другому повезло найти работу на сахарном заводе, и тогда говорили: «Вот и нашел человек счастье».
Сашко часто задумывался над своей жизнью и размышлял так: «Какое ж это счастье? Оно куцее, урезанное, на кривых ножках!» А однажды экстренный выпуск газеты принес известие о революции в Петрограде.