Юрий Медведев – Вожаки комсомола (страница 70)
Высокий и стройный, улыбчивый и синеокий Карпу-ша Марьяненко тихо рассказывает Сашку об увлекательной, еще не дочитанной книге.
— Вот завтра дочитаю и расскажу, что было дальше… — мечтательно говорит он.
Но так и не узнал Карно, что было дальше, потому что не было для него «завтра».
Они расстались на перекрестке: надо обойти целый квартал. Расходятся в разные стороны. Увидятся ли снова? За каждым окном и каждым подъездом может притаиться смерть…
Карпо Марьяненко ушел в темноту ночи и не вернулся с этого обхода. Утром его нашли убитым на одном из городских перекрестков.
Тихо, необычно тихо в комнате комсомольской ячейки. Молчат товарищи. Два дня тому назад комсомольцы похоронили своего боевого командира. Рядом с Сашком стоит председатель Учпрофсожа, старый коммунист Саенко, высокий, с седыми висками, одетый в потертую кожанку, и с такой же кожаной фуражкой в руках. Минутой молчания почтили память погибшего товарища.
— Кто же заменит Карпа Марьяненко? — спрашивает Саенко.
Молчат хлопцы, молчат и думают. Ведь это вопрос серьезный: Карпо был и старше их, и закален не в одном бою… Молчит и Саенко, пристально вглядываясь в каждого.
«Кто же? Кто? — напряженно думает Сашко, перебирая в памяти имена своих друзей. — Может, Ефим или Микола?..»
Но тишину прорезал уверенный голос Ефима:
— Бойченко!
Сашко поднял на ребят удивленные глаза, заморгал длинными, как у девушки, ресницами и не сразу понял, что случилось.
— Меня? Что вы, ребята?! — приглушенно пробубнил он, а в мыслях пролетела тревога: «А смогу?»
Но его раздумья прервал Саенко:
— Я не возражаю, товарищи. Кандидатура вполне подходящая.
Саенко поздравил Бойченко и тут же протянул новому комсомольскому секретарю Карпов наган:
— Карпо хорошо целил по контре… Бери, Александр. Теперь он твой…
Пряча наган в карман, Сашко расправил ссутуленные плечи и, заметно волнуясь, сказал:
— За доверие, товарищи, спасибо… — Какое-то мгновение подумал и уверенно добавил: — А за Карпа… мы с врагами еще посчитаемся…
Вскоре Александр был зачислен в части особого назначения — ЧОН и выполнил блестяще не одно задание. Они ликвидировали бандитские «осиные гнезда», вылавливали тех, кто грабил крестьян.
И часто, отправляясь на очередное задание, Сашко не знал, вернется ли в ячейку живым…
А все же в минуты коротких передышек они пели песню:
Эта песня родилась у молодежи Главных мастерских Киев-I, где работал тогда Николай Островский.
Уже тогда Александр понимал, что новый враг — разруха и голод — был не менее страшен, чем гражданская война и интервенция…
Надо как можно скорее восстановить хозяйство. Молодые рабочие-комсомольцы ремонтируют паровозы и товарные вагоны и отправляют их на станцию Боярка. Там, в боярском лесу, ребята из бригады Николая Островского прокладывают железнодорожные пути, заготавливают дрова, загружают ими вагоны. Потому что крайне необходимо дать тепло учреждениям, топкам паровозов, больницам…
Когда Александр еще учился в техническом училище Юго-Западной железной дороги, где-то рядом с ним в это время был и Николай Островский. Не встретились они здесь, в Боярке, хотя и работали почти рядом. Не знали они, как похожи станут потом их судьбы…
Обессиленная кровавыми войнами, вконец истощенная голодом и эпидемиями, полузамерзшая, покрытая сплошь руинами — такой была тогда страна.
В девятнадцать лет Александр становится коммунистом.
«Этот день всегда стоит перед глазами… Я вижу все и могу прикоснуться руками ко всему: к столу, скамейкам, колоннам, вижу живое собрание и чувствую огромное волнение, наполнившее меня. Более пятисот человек смотрят на меня, здесь большевики и беспартийные, которые всегда приходят на открытые собрания. Это старые рабочие — слесари, кузнецы, токари, машинисты. Многие из них — участники трех революций. Это они в тяжелейшие для республики дни, не жалея своей жизни, надежно поддерживали своими плечами Советскую власть и отстояли ее в боях. Партия Ленина для них священна и дорога, это их совесть, честь, мозг, испытанный руководитель, и им не безразлично, кто вступает в их ряды, кто будет иметь право носить звание члена великой Коммунистической партии. Скажут ли они «достоин»? Окажут ли доверие? Ведь большевик — это знаменосец всего трудового парода.
— Отводов нет!
Десятки рук большевиков поднимаются вверх, крепких, мозолистых рук. Я глубоко понимаю значение этой минуты для всей моей жизни. Ни с чем не сравнить радость и счастье, чистое, искреннее, большое! Никакие, даже самые лучшие, минуты в жизни нельзя сравнить с полнотой этого чувства».
Вот оно, настоящее счастье, о котором Александр мечтал. Вспомнился отец… Рано умер, не дождался этих дней. Как бы он радовался вместе с ним!
Возвращался поздно. Улицы спрятались в темноте ночи, и только кое-где мерцали в окнах одинокие огни. Вот уж и его улица. Миновал столетние осокори, вербы, впереди в хате загорелся в окне несмелый огонек и погас. Это окно ее, Шуры. Только сейчас вспомнил вдруг, что не виделись сегодня, как, бывало, раньше — каждый вечер.
«Неужели спит?» — промелькнула мысль. Ведь он же, кажется, говорил ей о сегодняшнем дне. Может, забыла?
И ему страшно захотелось поговорить с ней, порадоваться вместе. Сейчас же… И случилось все, будто в волшебной сказке. Юноша увидел у дощатых ворот едва различимую в темноте тоненькую фигурку девушки. Подошел к ней:
— Ты, Шура?.. Здравствуй!
— Здравствуй, Шура! — тихо проговорила она и внимательно посмотрела в сияющие глаза Александра. И все поняла: — Поздравляю!.. Ой, как я волновалась за тебя. Теперь вижу, все хорошо…
— Спасибо, — только и сказал Александр.
Они сели на скамейке у ворот и долго-долго еще говорили…
Шура Алексеева рано осталась без родителей, и одиннадцатилетней девочкой перебралась к родственникам из центра города на Демеевку. Теперь жили они с Бойченками на одной улице, через три хаты. Росли вместе…
Далекие, очень далекие демеевские вечера. То было еще в 20-е годы, а кажется, вчера. Трудное время. Но молодежь всюду успевала. После работы шумной ватагой собирались на улице хлопцы и девчата, шутили, пели песни… А когда приходило время расставаться, расходились по домам до следующего вечера. Он провожал веселую, смешливую Шуру. Тогда впервые робко проговорил: «Люблю!»
А потом решили пожениться… Не хватало посуды на свадьбу, и подруги Нонна и Шура бегали по родственникам. Александру было тогда девятнадцать лет, Александре — семнадцать.
И вскоре… Александр прибежал домой взволнованный:
— Собирайся, Шура, в дорогу! — И рассказал, что его посылают на станцию Круты председателем местного комитета, в самое пекло, где, говорили, свили себе гнездо бандиты и контра… Нужно наладить на станции работу, укрепить общественный актив, сплотить комсомольцев, передовых рабочих.
— А с квартирой как? — беспокоилась Шура.
— О, приготовили прекрасную!
Прошел почти год, как они поженились.
Эта поездка в переполненном людьми, тесном, прокуренном вагоне, хоть и с опозданием, стала их свадебным путешествием, а устроились они в небольшой комнатке месткома.
Работал на новом месте много. Надо было отстроить разрушенную еще со времен гражданской войны станцию, дать жилье железнодорожникам. А кроме этого, организовать различные кружки, самодеятельность…
Круты была узловой станцией, откуда отходила узкоколейка на Чернигов и Ичню. Актив месткома насчитывал шестьдесят человек. Это опора Бойченко, его помощники во всех делах.
В Крутах вовсю орудовали бывшие петлюровцы, кулачье, спекулянты. Вначале они хотели подкупить нового председателя, а потом стали угрожать.
Случилось это как-то под вечер. Вконец уставший после работы Александр сидел на завалинке. Через перелаз перемахнул какой-то незнакомый человек и, не заметив его, направился к веранде, но, увидев хозяина, пробасил:
— Извиняюсь… Не знаю, где тут у вас вход-выход.
Он провел рукой по бороде, словно для того, чтобы собраться с мыслями, и участливо спросил:
— Устали?.. — Бородач перевел взгляд на стоптанные, запыленные сапоги Александра. — Вижу, много приходится бегать… До осени ваши слабенькие сапожки того… А можно пошить новые. Только скажи, начальник, и как в сказке: пройдет одна ночь, и завтра утром будут стоять у тебя в кабинете. Желтые, со скрипом, какие и положено носить начальнику…
— Со скрипом? Желтые? — серьезно переспросил Бойченко, щуря глаза и повнимательней разглядывая гостя.
Бородач кивнул.
— Не беспокойтесь! — твердо сказал Александр и тут же сурово добавил: — Так и передайте тем, кто вас послал сюда: пусть не беспокоятся! Председатель месткома проходит и в дырявых, а их не спасут и желтые, со скрипом! Воевать будем не на жизнь — на смерть…
— Ну гляди, начальник, довоюешься… — со злостью сквозь зубы процедил бородач.
— Угрожаете? — спокойно сказал Бойченко, вставая. — Теперь все тут будет иначе! Верх возьмут рабочие! Запомните это!..
Тогда мало кто верил, что двадцатилетний юноша сможет изменить положение на станции. И вправду он был моложе многих. Но все его здесь с уважением называли Александром Максимовичем. Вскоре стали проводить раз в неделю политзанятия: их охотно посещали рабочие и служащие, организовали занятия с неграмотными. Руководил ими комсомолец Ваня Радченко.