Юрий Медведев – Вожаки комсомола (страница 22)
Он громко обругал по-немецки «неуклюжую желтую обезьяну». Прежде чем выйти на авеню Эдуарда, зашел в какой-то китайский ресторанчик и наскоро поел риса с креветками. Что опять произошло? Каковы размеры провала? Неужели взяли кого-нибудь из членов Центрального Комитета?
Ресторан «Максвелл-хауз» был второй запасной явкой. Была и еще одна — последняя, в Джессвильд-парке, на второй аллее, третья скамья с правой стороны. Но с переменой явки, естественно, откладывался и пленум ЦК. А каждый день промедления таил новые опасности для каждого товарища, пробравшегося в Шанхай для участия в пленуме. Но что же все-таки произошло сегодня, час назад, на углу четвертого перекрестка? И почему его не успели вовремя предупредить? До пленума ему хотелось встретиться с товарищем Юнь Дай-ином, убежденным ленинцем, одним из самых выдающихся руководителей компартии. До контрреволюционного переворота Чан Кай-ши он занимал пост главного политического инспектора военной школы Вампу, а сейчас, неуловимый для сыщиков и полицейских, ведет пропагандистскую деятельность в Чапее и Наньтао, недавних красных бастионах Шанхая.
Неужели это с ним произошла беда?
Утром он встал с тяжелой головой, долго плескался под пронзительно холодным душем, попросил принести в номер крепкого чая и понемногу привел себя в порядок.
Неутомимый ходок, немало побродивший по горам Кавказа и приучивший себя к обязательным прогулкам в Москве, он решил не пользоваться транспортом, хотя, судя по плану Шанхая, который он тщательно изучил, дорога растягивалась на несколько километров.
Перейдя авеню Эдуарда, являвшуюся как бы границей между французской концессией и сеттльментом, он, поплутав немного, вышел по узкой и кривой Рут-Груши на Бабблинг-Велл-род, широкую, как Невский, но гораздо более шумную, и зашагал по ней все дальше на запад. Миновал фешенебельный дансинг «Парамаунт» — в утренние часы зеркальные его окна зашторены тяжелым багровым бархатом. Остался позади и старый китайский монастырь, охваченный высокой каменной стеной, над которой едва поднимались многослойная крыша пагоды и кроны чуть пожелтевших платанов. Улица все более суживалась, сбрасывала с себя парадное одеяние и наконец уперлась в побуревшую от времени кирпичную ограду, за которой начиналось царство мертвых.
Именно здесь, почти приткнувшись к кладбищенской стене, находился маленький ресторанчик «Максвелл-хауз», чем-то приглянувшийся американцам, живущим в Шанхае.
Было ровно двенадцать, когда он, отдав шляпу и зонтик бою, вошел в зал. Почти все столики пустовали. Только в глубине зала безразличные ко всему окружающему юноша и девушка, почти подростки, шептались о чем-то. Да за столиком у окна курил сигарету и лениво перелистывал иллюстрированный журнал молодой китаец в элегантном европейском костюме. Бармен бесшумно протирал полотенцем высокие бокалы для коктейлей и рюмки для бренди, похожие на распустившиеся лилии. И когда Рафаэль громко, ни к кому не обращаясь, сказал по-английски: «Я хотел бы заказать какое-нибудь национальное блюдо», молодой китаец отложил журнал и, приветливо улыбнувшись, предложил:
— Если вы желаете, сэр, я готов стать вашим гидом по волшебной стране китайской кулинарии. Здесь превосходно готовят трепанги с салатом из нежных ростков бамбука.
— Я никогда не пробовал трепангов.
— Убежден, что трепанги, изготовленные в «Максвелл-хауз», доставят вам истинное удовольствие.
Как и было оговорено, слово «трепанги» произносилось трижды. Поэтому он спокойно сел за столик напротив китайца в европейском костюме. Тот сразу же взял со стола меню и, называя перечисленные там блюда, пространно разъяснял их достоинства, потом, перейдя на французский, сказал вполголоса:
— Мы очень тревожились вчера… Шун не успел вас предупредить, но вы справились сами. И блестяще!
— Насколько серьезен провал?
Китаец назвал еще несколько блюд. Дойдя до плавников акулы в пикантном соусе, вновь заговорил по-французски:
— Никакого провала. Пострадал только рикша. Но он твердый парень, да и мало что знает. А теперь прошу вас слушать внимательно…
Официант поставил на стол маленькую овальную кастрюльку и снял крышку. Положил на тарелочку какое-то дымящееся месиво, приправил его безразличной улыбкой и тотчас же отошел.
— Когда вы покончите с этим блюдом и потребуете счет, я вас покину. Вы должны выйти отсюда через пять минут после меня. Вас будет ждать рикша. Он отвезет куда нужно. Путь предстоит долгий, но такси не годится. Вас уже ждут. — И по-английски: — Теперь прошу вас отведать трепангов.
Он покорно проткнул вилкой темный комочек и положил трепанга в рот. Нет, это совсем не шашлык по-карски с соусом ткемали! Но несколько этих печеных существ придется все же проглотить.
Китаец наблюдал за ним с явным сочувствием.
— Для вас это экзотика, а к ней надо привыкать постепенно… У меня есть еще одно сообщение: вам просили передать, что встреча с Юнь Дай-ином состоится несколько позже. О дне и часе вас заблаговременно известят… Закажите чай, сэр, и запейте им трепанги… Итак, я расплачиваюсь и ухожу.
Что ж, через пять минут расплатился и он и, выйдя из ресторана, увидел рикшу. Подозвал его взмахом руки. Высокий китаец в шортах, с дочерна загорелыми мускулистыми икрами сразу же рванул с места, как спринтер после выстрела стартера. Быстро свернув с Бабблинг-Велл-род на узкую ответвляющуюся улочку, рикша все дальше убегал от центральной части города.
Мысленно представив перед собой план Шанхая, седок приходит к заключению, что скорее всего его везут в Ча-пей. Но только по истечении часа догадка его подтверждается. Городу словно бы надоело рядиться в чужеземные одежды. Он склонился к самой земле, нарушил геометрию своих «род» и «авеню», перестал сверкать зеркальными витринами и предстал в своем первородстве — россыпь фанз, словно брошенные игроком потемневшие кости, узкие, кривые улочки, теснота, многолюдье и непроходящий сладковатый запах бобового масла.
Да, это Чапей. Но и тут рикша не замедлил бег. Нырнул в одно ущелье, в другое и вот выскочил на совсем уже крохотную улицу и, поравнявшись с последней ее фанзой, вбежал в воротца, которые тотчас же закрылись.
— Даола! — И повторил: — Все. Приехали.
Повел в глубь двора к какому-то приземистому строению, похожему на сарай. Часто-часто застучал костяшками пальцев в дверь сарая, а когда она чуть приоткрылась, шепнул что-то по-китайски и отступил в сторону.
В помещении было нестерпимо душно — крыша накалилась и давила жаром. Но это не сарай, а скорее мастерская медника. Что-то вроде станка с тисками возле маленького окошка, тазы, подносы…
На окаменевшем земляном полу кто на чем устроились девять молодых людей, большинство в традиционных голубых куртках из грубой бумажной ткани. Пьют чай из фаянсовых кружек.
Когда он вошел, все вскочили со своих мест, обступили, крепко пожимали руку. Потом подхватили под локти, словно богдыхана, и повели к столику, усадили в самом центре на низенький, плетенный из соломы стул.
Он снял шляпу, положил возле себя на пол, вытер платком потное лицо, окинул взглядом собравшихся. Девять человек. Девять членов Центрального Комитета. Все, кто остался. Остальные или убиты, или брошены чанкайшистами в страшную нанкинскую тюрьму. Хотелось сказать этим парням, что они замечательные, бесстрашные ребята, что он любит их, как братьев, и готов каждого прижать к груди. Но он понимал, что не время давать волю чувствам. Предстоял разговор долгий и трудный, и вовсе не исключено, что кто-то из этой девятки уйдет отсюда уже не другом, не единомышленником, а непримиримым противником. Такова логика идеологической борьбы, и к черту всякие сантименты!
Секретарь ЦК прервал ход его мыслей.
— Больше ждать некого. Начнем?
— Тебе виднее. Я готов.
— Подожди. У тебя есть оружие?
— Только зонтик.
— Возьмешь этот браунинг.
— Зачем?
— Ну на всякий случай.
— Ладно, договорились. А как будет с переводом?
— Переводить будем я и вот он. Товарищ Чжао. Узнаешь?
То был знаток китайской кухни, но уже успевший сменить модный европейский костюм на голубую куртку. И без очков. Сел рядом и тихо спросил:
— Одолел ли твой желудок трепангов?
Секретарь ЦК открыл заседание пленума. В короткой вступительной речи он охарактеризовал сложившуюся обстановку в стране, проанализировал причины временной победы реакционных сил гоминдана, напомнил об оппортунистических, оказавшихся гибельными ошибках прошлого руководства компартии и предоставил слово Раф Фитунчжи, то есть товарищу Раффи.
Рафаэль говорил по-английски. Начал с того, что в трагические дни поражения китайской революции комсомол блистательно выдержал экзамен на политическую зрелость, проявил беспримерный героизм и выдержку. Не изменил славному знамени Коммунистического Интернационала. Понес огромные жертвы. Но борьба против правого руководства партии, за неукоснительное выполнение директив Коминтерна вскружила некоторые чересчур уж горячие головушки. Кое-кому из комсомольских активистов показалось, что партия не выполнила своей исторической роли и что, следовательно, комсомол должен подменить ее. Эти авангардистские настроения не менее опасны, чем оппортунизм и ликвидаторство. Известно, что некоторые товарищи авангардисты пытаются по-своему толковать известную статью В. И. Ленина «Интернационал Молодежи». Но ведь товарищ Ленин, резко критикуя некоторых представителей «поколения пожилых и старых» за их неумение «подойти, как следует, к молодежи» и высказываясь,