Юрий Мальцев – Вольная русская литература (страница 86)

Кстати говоря, на этом симпозиуме Витторио Страда продемонстрировал, что такое подлинная глубина анализа. Он председательствовал на заседании, и из зала один молодой университетский преподаватель философии заявил, что он хорошо изучал Маркса и знает, что советская практика не имеет никакого отношения к марксизму. Страда с блеском, в немногих, но очень точных словах, показал несостоятельность этого утверждения.

Максимов, в связи с десятилетием существования журнала «Континент» (в 1984 г.), организовал в Милане конференцию. На конференцию съехались авторы «Континента» со всей Европы, из Америки и из Израиля. Открылась конференция интересным выступлением Василия Аксенова (его роман «Ожог» был уже к тому времени переведен на итальянский). Юз Алешковский сказал, что он не привык произносить речи и лучше прочтет свой новый рассказ. Чтение рассказа, насыщенного русским матом и советским абсурдом, было встречено смехом и аплодисментами. Лев Консон тоже вместо доклада зачитал отрывок из своих лагерных воспоминаний. Но к сожалению, только мы, русские авторы «Континента», и присутствовали на конференции, посторонней публики почти не было и событие это было проигнорировано прессой. Итальянское издание «Континента» хотя и существовало, но об этом существовании почти никто не знал, и оно очень скоро было задушено.

После конференции в Милане задержался генерал Петр Григоренко. Ему организовали несколько лекций и публичных выступлений. Его внушительная фигура и генеральская осанка импонировали публике, а страстная убежденность была заразительной. Потом он с удовлетворением мне рассказывал (славный, незабвенный Петр Григорьевич!), что после выступлений его окружали люди и говорили ему: «Вы идете на своих противников, как танк в атаку, вас не остановить, только разбегаться!»

Но если публичные выступления нам удавалось организовывать довольно часто, то хуже обстояло дело с выступлениями в печати. Газета «II giornale nuovo», которую я уже упоминал, была единственной газетой национального масштаба, которая осмеливалась писать правду о коммунизме. И она, конечно же, сразу была объявлена реакционной, не достойной внимания. Я как-то в красной зоне (в Перудже) пытался купить ее в газетных киосках. Мне отвечали с ненавистью: «Распродана!» И даже еще сегодня в каком-нибудь прогрессивном фильме можно видеть, что режиссер, желая охарактеризовать кого-нибудь как мерзавца, показывает, что он читает «II giornale». Эта газета опубликовала большое (на целую страницу) интервью со мной. В нем я попытался рассказать, какая реальность кроется за самыми распространенными мифами о Советском Союзе (бесплатное медицинское обслуживание, всеобщее образование, отсутствие безработицы и т. п.). В той же газете Густав Герлинг-Грудзинский опубликовал хвалебную рецензию на мою книгу о Самиздате (Ассоциация «Христианская Россия» создала маленькое издательство, названное «Матренин двор», и выпустила итальянский перевод моей книги[289]).

Вся остальная пресса, разумеется, полностью игнорировала появление моей книги. За исключением местной областной газеты в Брешии, где один прогрессист (не коммунист, а богатый предприниматель, ведший торговлю с Советским Союзом) писал, что он часто бывает в СССР, отлично осведомлен о советской жизни и знает, какое ничтожное место в общей панораме цветущей и обильной советской культуры занимает самиздатовская продукция бездарных писателей-графоманов.

Издательство «Матренин двор» стало публиковать самиздатовские тексты, но тиражи были маленькими, рекламы никакой, и читали эти книги практически только в своем кругу близких единомышленников.

Мои статьи публиковали также некоторые католические журналы – уже упомянутая «La famiglia cristiana» и «Studi cattolici». Печатал меня и Джанкарло Вигорелли в созданном им журнале «Nuova Rivista Europea». После судебного процесса над Синявским и Даниэлем он приезжал в Москву в качестве секретаря Европейского Сообщества писателей увещевать советские власти, разумеется, безрезультатно. Мне удалось проникнуть к нему в гостиницу с петицией. И теперь здесь, в Италии, он меня узнал.

Любопытное столкновение произошло на страницах научного журнала «Italianistica», издававшегося исследователями Католического Университета. Итальянист Ферруччо Монтероссо побывал в Советском Союзе и рассказывал, задыхаясь от восторга, о своей поездке: об интереснейших встречах (понятно с кем), об изысканных ужинах в уютных салонах (понятно каких), о том, что ни в одной другой стране мира не знают так хорошо итальянскую литературу и не издают столько переводов. В моей контр-статье, опубликованной рядом в том же самом номере журнала («Italianistica», Milano 1977, № 1), я писал, что статья профессора Монтероссо свидетельствует о том, что даже для такого острого наблюдателя, каким несомненно является Ферруччо Монтероссо, советская реальность остается непроницаемой, что в СССР запрещено переводить таких крупнейших итальянских писателей, как Курцио Малапарте, Риккардо Баккелли, Джузеппе Преццолини, Томмазо Ландольфи, Джованни Панини, Иньяцио Силоне и что роман этого последнего, «Судьба одного бедного христианина», тайно переведен и циркулирует в самиздате наравне с другой запрещенной литературой.

Подобное же столкновение в академическом мире было и у Вагина. На конгрессе, посвященном Достоевскому, он прочел доклад, озаглавленный «От христианского социализма к социальному христианству», очень хорошо документированный. В ответ послышался негодующий хор никак не документированных, но очень решительных утверждений, что Достоевский был и остался до конца социалистом.

В те годы в Италии было еще мало людей с родным русским языком, а при этом еще и с филологическим образованием вообще никого, кроме нас с Вагиным. Университеты нуждались в таких людях и, тем не менее, ни один университет нас не брал. Взять на работу антисоветчика для профессора означало не получить больше никогда советской визы и лишиться возможности ездить в Россию в научные командировки, а для студентов – лишиться возможности ездить практиковаться в языке. В конце концов меня всё же взял Миланский Католический университет (не без сопротивления некоторых прогрессивных профессоров), а Вагину предложил работу в Венецианском университете (по моей просьбе) Витторио Страда.

Самым значительным событием того периода была, конечно, Венецианская Биеннале 1977 г., целиком посвященная диссидентству в СССР и в странах Восточной Европы. Этой теме были посвящены все секции: литературы, живописи, скульптуры, кино, музыки. Не зависимо от исхода (успеха или неуспеха) уже сам тот факт, что Биеннале посвятили диссидентству, это явление становилось в центре внимания мировой общественности и обретало, наконец, присущее ему значение. Русскими участниками литературной секции были Иосиф Бродский, Ефим Эткинд и я (Галича направили в секцию музыки). Должен был выступать также Владимир Максимов, но у него возникли разногласия с руководителями литературной секции и он отказался выступать. Дело в том, что эта Биеннале была организована социалистами, входившими тогда в правительственную коалицию вместе с христианскими демократами, и они хотели заявить о себе как об альтернативе коммунизму. Однако альтернативе все-таки «левой» (и голосовали на выборах за них только левые) и поэтому заходить слишком далеко на этом пути противостояния коммунизму им не хотелось. Коммунисты и прокоммунистически настроенные интеллигенты всячески пытались воспрепятствовать проведению этой Биеннале, оказывая давление на ее организатора Карло Рипа ди Меана. Главный архитектор Венеции Витторио Греготти даже угрожал отставкой, если город будет осквернен присутствием советских диссидентов.

Блестящий доклад на тему «Советский писатель и смерть» прочел профессор Ефим Эткинд. В то время уже стал известен список погибших писателей – более шестисот! Иосиф Бродский говорил резко, гневно, бескомпромиссно. Но слушало нас, увы, всего лишь человек двадцать-тридцать. И тут перед нами снова итальянская действительность. Наши выступления проходили в роскошном и престижном, но пустом, Наполеоновском зале на прославленной площади Сан Марко, а на другом конце канала Гранде проходила контр-манифестация, организованная коммунистами. И там зал был переполнен, стояли в проходах, в коридоре, в фойе (всюду были телевизионные экраны и действовала местная сеть трансляции). И там была вся студенческая молодежь. Говорили о том, что советские руководители, конечно, поступают нехорошо и ошибаются (у них это всегда не преступления, а только «ошибки»), но что советский коммунизм и итальянский коммунизм – это две вещи, не имеющие между собой ничего общего (как будто нет у них общего родственника – Карла Маркса, и не было Тольятти с Коминтерном, и не было антиамериканизма, и не было коммунистической песенки – почти гимна – со словами: «Если Россия даст нам пушки, будет и у нас революция!» /«E se la Russia ci da i cannoni – rivoluzione, rivoluzione!»/, и не было антинатовского так называемого «пацифистского» движения, никогда не выступавшего против советских ракет, и не было братских объятий и поцелуев со всеми советскими руководителями, вплоть до Брежнева и т. д и т. д. и т. д.). Там, на этой контр-манифестации, выступал Леонид Плющ, объявлявший себя еще в то время «подлинным марксистом». Он жил во Франции и об итальянской ситуации был плохо осведомлен, позже он стал избегать того, чтобы его использовали в подобных мероприятиях. Я не видел Плюща со времен России и пошел поприветствовать его. Когда я назвал себя и попросил вызвать Леонида Плюща со сцены, где он заседал в президиуме, Леонид вышел в сопровождении телохранителей. Они смотрели на меня с враждебной подозрительностью и неизвестно, чего ожидали от меня. Однако когда мы с Плющем обнялись и расцеловались, они отступили в сторону и успокоились.