Юрий Мальцев – Вольная русская литература (страница 85)

Целенаправленной, массированной дезинформации, располагавшей гигантскими средствами и гигантским аппаратом, практически ничто не противостояло. Теперь же мы прочли в досье Митрохина, что даже такой солидный «буржуазный» журнал, как «Espresso», контролировался КГБ[286].

До какой степени доходила неосведомленность о нашей советской реальности (эта неосведомленность есть как раз подлинное, действительно небывалое, достижение советской системы) говорит, например, такой трагикомический инцидент. Католический журнал «La famiglia cristiana» опубликовал в 1975 ^г мое интервью, где среди прочего, как о чем-то само собой разумеющемся, упомянул о проблеме алкоголизма. Сразу же появилось разгневанное письмо одной читательницы (не коммунистки, добросовестной католички), которая высмеивала меня и, иронизируя, замечала, что я договорился даже до такой ахинеи, как утверждение, что в Советском Союзе, стране высочайшей культуры и примерной сознательности, распространен якобы алкоголизм. Читательница, конечно, черпала сведения об СССР из таких популярных телевизионных передач, как шедшая как раз тогда многосерийная программа, заснятая в Советском Союзе итальянской телевизионной группой и озаглавленная «СССР в зеркале» (кривом, хотелось бы добавить). Во время одного из моих публичных выступлений кто-то возмущенно возразил мне из зала: если в СССР есть действительно концлагеря и психушки для инакомыслящих, как я утверждаю, то почему в этой многосерийной передаче о Советском Союзе они не были показаны (!). Вот их менталитет. И с чего, с каких азов начинать объяснения?

В кинотеатрах шел фильм Альберто Латтуада по Булгакову «Собачье сердце» (1975), где профессор Преображенский изображался как корыстный и грязный «буржуазный» интеллигент, а Шариков как чистый пролетарий, и его обратное превращение в собаку в финале представлялось как трагическое событие. И я вполне могу поверить, что Латтуада не из идеологических соображений так прочел Булгакова, а совершенно искренне, в силу своего менталитета. Когда я в университете у моих студентов спрашивал, что такое «Собачье сердце». Они мне отвечали, что это научно-фантастическая повесть о пересадке органов (так у них написано в их учебниках). И когда я спрашивал, почему же в таком случае эта повесть запрещена в СССР и за ее распространение людей сажают в лагеря, они мне ничего ответить не умели. Если студентам-русистам в университетах предлагалась премия за лучшее сочинение, то она, конечно же, была «имени Максима Горького». В книжных магазинах на русском языке продавалась только советская макулатура, книги, запрещенные в СССР, надо было специально выписывать из Парижа или Мюнхена.

Если таковы были понятия даже о литературе, то можно себе легко вообразить, каковы были представления о нашей советской истории. Единственной книгой по истории СССР, написанной в Италии, было сочинение коммуниста Джузеппе Боффа (Giuseppe Boffa, «Storia dell’Unione Sovietica», Milano: Mondadori, 1976), являвшее собой прилежную копию того «Краткого курса» истории партии, который всех нас в свое время заставляли выучивать в советских школах[287]. Даже сегодня, когда я пишу эти строки, после падения Берлинской Стены, в начале третьего тысячелетия, в итальянских школьных учебниках истории со снисходительным сожалением говорится, что Сталин прибегал к репрессиям, потому что он слишком поспешил и хотел поскорее осуществить коммунистический идеал в такой отсталой стране, как Россия, и что в отличие от таких неприятных и реакционных типов, как Де Гаспери, Пальмиро Тольятти был человеком редкой моральной чистоты (тот самый Тольятти, который во время сталинского террора кричал на собраниях: «Да здравствует товарищ Ежов! Смерть агентам империализма!», и подписывал смертные приговоры даже и после Сталина – в 1957 г. Имре Надю).

Большой неприятностью был выход солженицынского «Архипелаг ГУЛАГа». Впрочем, с ним быстренько справились: если во Франции эта книга произвела переворот в умах, а в Германии разошлась гигантскими тиражами, то в Италии она даже не была прочитана. Коммунисты сделали всё, чтобы замолчать ее. Они рекламировали книгу бывшей жены Солженицына Натальи Решетовской, написанную в соавторстве с КГБ, а о самом Солженицыне распространяли слухи, что он поклонник Пиночета и Франко, что он получил на Западе за свои книги огромный капитал, но отказывается платить налоги и т. п. Когда я стал говорить об Архипелаге ГУЛАГе на одной конференции в Турине, то мне возразили, что мэр города Турина (разумеется, прогрессивный) только что вернулся из поездки в СССР и пришел к выводу, что никаких нарушений прав человека и свобод в СССР нет.

Все культурные связи с Россией были монополизированы ассоциацией «Италия – СССР», находившейся в руках коммунистов и являвшейся фактически филиалом кэгэбэшной организации «СССР – Италия».

Тем более приятно было встречать тех редких людей, которые всё понимали, всё знали и сочувствовали нашей борьбе. И прежде всего это были люди из маленькой ассоциации «Христианская Россия», созданной двумя священниками – отцом Нилом Кадонна и отцом Романо Скальфи, отлично знавшими русский язык и русскую культуру, влюбленными в Россию. Вообще же, это понимание иногда встречалось там, где менее всего ожидал его встретить: у необразованных простолюдинов, которые интуитивно по каким-то признакам угадывали и чувствовали, что такое советская власть и что такое коммунизм. Членами ассоциации «Христианская Россия» были в основном молодые люди, студенты, изучавшие русский язык. Многие из них были также членами широко распространенной молодежной католической организации «Comunione е Liberazione» и были связаны с партией христианских демократов. Им удавалось устраивать мне публичные выступления во многих городах Италии. Сначала я выступал один, а потом вместе с Вагиным[288].

Мы объехали с ним почти всю Италию: от Альп до Сицилии, за исключением так называемой «красной зоны» (Тоскана, Эмилия-Романья, Марке), где власть целиком находилась (и находится) в руках коммунистов. Впрочем, мне устроили выступление и в самом сердце красной зоны – в Болонье. Здание, в котором я выступал, на центральной площади Пьяцца Маджоре, было окружено усиленными нарядами полиции. Огромный зал был переполнен (вот они, итальянские диссиденты, подумал я, может быть, только здесь и знают, что значит жить под Серпом и Молотом). Когда я кончил говорить, одна молодая женщина в зале поднялась со своего места и сказала: «Вот вы рассказали нам, что делают коммунисты в России, а вы знаете, что они и здесь у нас тоже у власти. Я вот сейчас пойду домой и боюсь, не знаю, что они со мной сделают». Напомню, что это было время красного террора в Италии, когда Красные бригады убивали неугодных им журналистов, судей, политических деятелей.

Коммунисты реагировали на мои выступления, а затем и на наши совместные с Вагиным, по-разному. Сначала они засылали в зал своих людей, которые просили слова и пытались опровергнуть наши заявления. Но их аргументы были столь смехотворны и нам так легко было показать их несостоятельность, что такая тактика приводила к обратным результатам. Тогда вместо возражений стали просто задавать каверзные вопросы, пытаясь поставить нас в затруднительное положение. Потом стали прибегать к иной тактике – бойкотировать наши выступления. Устраивались одновременно какие-нибудь мероприятия, чтобы отвлечь публику, афиши о наших выступлениях на улицах срывались, своим людям и вообще всем, кто их слушал, всячески советовали не ходить на наши выступления. Помню, в одном из городов перед нашим приездом улицы пестрели плакатами с устрашающим текстом: «Отщепенцы и ренегаты приехали очернять замечательные достижения Великой Октябрьской Революции!» Впрочем, отпечатаны эти плакаты были, кажется, не компартией, а ультра-левыми экстремистами. Но все-таки и впоследствии не всегда могли удержаться от полемики. Так уже в начале 80-х гг. Владимир Максимов выступал в рабочем коммунистическом пригороде Милана, Сесто-Сан-Джованни, и на него повели настоящую атаку из зала. Максимов парировал с холодным бешенством, и под конец публика всё же почувствовала на чьей стороне правда.

Совсем в ином духе выступал Виктор Некрасов (в свое время его книга «В окопах Сталинграда» пользовалась огромным успехом в Италии). Он просто не принимал вообще всерьез левую демагогию и отвечал лишь шутками и иронией. Так на пафосные заявления о т. н. Великой Октябрьской революции он возражал, что она не великая, не октябрьская и не революция. Она не октябрьская, потому что празднуется в ноябре. Она не революция, а вооруженный путч, что же касается величия, то ее можно назвать разве что великой бедой.

Особенно часто приезжал выступать Андрей Синявский. Он очень любил Италию, восхищался старой итальянской архитектурой и пользовался каждым удобным случаем, чтобы побывать в Италии. Он говорил всегда ярко и красиво, но одно его выступление (на симпозиуме в Бергамо) оставило очень неприятное впечатление. Оно всё целиком состояло из обвинений против Солженицына. Разногласия Синявского с Солженицыным и с Максимовым всем известны, и он имел возможность подробно изложить свою точку зрения в русской эмигрантской печати, но говорить об этом итальянцам, пришедшим впервые узнать, что такое советское диссидентство и против чего оно борется, было крайне неуместно (главным врагом, с которым надо бороться, оказывался Солженицын). Тем более, что коммунисты подхватывали любую возможность указать на «распри» среди диссидентов и утвердить мнение, что есть диссиденты хорошие и есть диссиденты плохие. Хорошие – это, конечно, братья Медведевы, а плохие – все остальные.