Юрий Максимов – Белый ксеноархеолог (страница 4)

Я хотел было отшутиться: «Чтобы ты поменьше ворчал», но не стал. Гемелл все равно не понимает шуток, а вопрос и впрямь серьезный.

После того как я вошел в пылающее чрево реактора, чтобы спасти корвет «Благословенный», я ощутил опыт Божественного присутствия. Это было подобно вспышке, осветившей все мое существо. Очень особенный опыт. Позже, в госпитале, после первой исповеди и причастия я снова явственно ощутил Его близость.

Потом, когда наша жизнь на базе Космофлота вошла в свою колею, я начал посещать храм каждое воскресенье и надеялся, что смогу на службе испытать те же чувства. Но этого не произошло. Конечно, мне бывало хорошо во время литургии, порой на душе становилось легко и светло после исповеди, но прямо такого же переживания, такой же вспышки – нет, не случалось.

Приятно было, особенно в первые разы, ощутить преемство наших с Лирой походов в храм с тем, как в детстве мы посещали службы всей семьей.

«Но это не главная причина», – заметил Гемелл.

«Да, не главная».

Тут, конечно, был еще момент дисциплины. Я воспитывался в семье офицера, да и вообще у нас на Мигори любят дисциплину. Так что для меня это понятно: раз решил, что надо ходить, значит, надо.

«Но надо для чего? Почему?»

Наверное, в какой-то степени это выражение благодарности. Бог спас от смерти меня, Лиру, помог выбраться из нравственного тупика, и посещение посвященных Ему служб – самое малое, что я могу сделать.

«Но это не главная причина. Этого бы тебе надолго не хватило».

Звучало обидно, но было правдой.

Закрыв глаза, я всмотрелся в свою внутреннюю тьму, пытаясь осветить ее вопросом: почему я на самом деле хожу на церковные службы? И здесь, в глубинах своего сознания, почти на задворках его, я увидел страх. Бейдж с окровавленной лентой. Вот оно! Каждое воскресенье в храме, ставя свечку за Лиру, я прошу Бога спасти ее от судьбы. Чтобы она не погибла на орбите планеты Муаорро. Своими походами в храм я хочу задобрить Бога, повысить шансы на то, что моя молитва исполнится. И Лира будет спасена.

«Значит, если она будет спасена, ты перестанешь ходить в храм? Или же будешь делать это просто по привычке, не наполняя предельным смыслом?»

Открыв глаза, я спросил: «А каков он должен быть, предельный смысл?»

«Сам Бог. Большинство людей ищут чего-то от Бога, а не Самого Бога. Дай мне то, пошли мне это… И таким образом низводят Творца Вселенной до средства обустройства своей земной жизни. Но Бог хочет вам, людям, дать не просто что-то Свое, а Самого Себя. И кто обретает Его, вместе с Ним обретает все. Включая вечность. А тот, кто Его не желает, даже получая просимое, остается в конце концов ни с чем.

Желать спасения жизни любимой супруги естественно, и просить об этом не постыдно, но сводить к этому содержание своих отношений с Богом – ошибка. Ведь даже если не в ближайшее время, то рано или поздно Лира умрет. Все люди смертны».

Я задумался. Не хотелось признаваться, что Бог Сам по Себе мне не нужен. Или что мое отношение к Нему потребительское. Я был поражен и тронут, когда во время упомянутого духовного опыта осознал, что Бог смотрит на меня. Среди чудовищно огромной Вселенной со множеством галактик, звезд, планет и их обитателей Он видит меня! Это стало основой моего глубоко личного и живого отношения к Нему.

Но полностью посвятить себя Богу, как предлагает Гемелл…

Нет, это не для меня.

Однако образ Бога, готового отдать людям Себя Самого и слышащего в ответ: «Нет, спасибо, мне от Тебя нужно только вот это и это», застрял во мне глубоко. И побуждал к чему-то большему в церковной жизни. Иногда я помогал отцу Варуху на службе в алтаре. Несколько раз вел занятия по катехизису в воскресной школе, пока учитель был в отпуске.

И продолжал каждое воскресенье молиться за Лиру.

Надя

Парад Космофлота в честь 102-й годовщины Усмирения Земли – самое масштабное зрелище, что я когда-либо видел. Оркестр торжественно играет, и каждая выверенная нота слагается в величественный акустический монумент. Ну, трубы и барабаны понятно, но то, что даже нежные скрипки могут звучать столь грозно и мощно, если соберутся вместе, – это неожиданно и впечатляюще. Матросы и офицеры синхронно маршируют, сверкая золотом пуговиц на белых мундирах. Ряды матросов идут в начале, в конце медленно едет техника, ощерившаяся стволами орудий, а между ними – серая колонна высоченных штурмовиков в их бронекостюмах, своего рода гибрид солдат и военной техники.

Раньше мне казалось, что парады – это просто демонстрация силы. Мол, посмотрите, сколько у нас всякого разрушительного, гордитесь, если вы с нами, и бойтесь, если против нас. Но сейчас я думаю, что дело в другом. Это прежде всего демонстрация безупречного контроля над человеческими массами и доказательство того, что такой контроль можно использовать не только для уродства уничтожения, но и для красоты созидания.

Парады – это единственный мирный вид военного искусства. Наверное, ближе всего они к театру, хотя это сравнение оскорбило бы военных, потому что здесь никто не играет, не изображает того, кем не является.

Я с воодушевлением всматривался в ряды молодых и красивых лиц, ища знакомых… И находил их! Вон мичман Беркович, что приводил меня к присяге. А вон Клим, который сидел со мной в госпитале, когда я выздоравливал после входа в реактор. И многие другие…

Тогда я даже представить не мог, что всего через несколько месяцев почти все эти воины будут мертвы, паря замороженными статуями в межзвездной пустоте среди обломков их звездолетов… Как и в случае со смертью отца, произошедшей в моем отрочестве, у меня не было никакого дурного предчувствия.

Думаю, ни у кого не было.

Стоя на балконе среди высшего офицерского состава, куда меня пустили по распоряжению контр-адмирала, я наслаждался красотой геометрии парада, его безупречным ритмом и улыбался, чувствуя себя одновременно и зрителем, и участником. Это был апофеоз величия человечества, достигшего звезд. Выражение воли, долга, чести, дисциплины и единства, которых, казалось, достаточно для того, чтобы справиться с любой угрозой, любым вызовом.

Но среди рядов человеческих лиц выделялась – и не могла не выделяться – Надя. Благодаря внешности, конечно. Темно-синее безносое лицо с четырьмя черными глазами. Единственная неккарка в Космофлоте Человеческой Федерации. Инопланетянка в человеческом мундире, синхронно двигающаяся в общей колонне, – в этом было что-то фантасмагоричное. Разумеется, к ней был прикован не только мой взгляд.

Стоящий рядом контр-адмирал Орланди, прочистив горло, сказал:

– Поначалу это выглядело как кошмар. Затем как курьез. Потом стало нормой. Ну а теперь… Теперь я, пожалуй, даже горжусь этим.

– Да, сэр. Я тоже.

В отличие от него я гордился Надей с самого начала. И ее участие в параде – демонстрация того, что наша Федерация не только для людей.

Следует написать про Надю, что я сейчас и сделаю, но сначала пару слов о ее расе.

Неккарцы. Мои любимые неккарцы. Подсознательно я сравниваю их с большими человекообразными игуанами. Хотя Лира закатывала глаза, слыша это сравнение, называя его дурацким, ненаучным и в корне неверным. Она, безусловно, права и, будучи ксенобиологом, разбирается в этом лучше меня. Но другого, более точного и столь же емкого определения я так и не подобрал. Так что пусть будет это.

В отличие от игуан неккарцы прямоходящие, с темно-синей, почти чернильной кожей и четырьмя неподвижными угольными глазами на плоском, лишенном мимики лице. Более того, они даже млекопитающие, хотя у них это происходит скорее как у утконосов, чем как у людей.

В чем же тогда, спрашивается, сходство с игуанами? Помимо некой «рептилиевости» лица и пластики движений, есть еще трудноуловимое, но устойчивое ощущение глубинной инаковости. Насколько игуана иная по сравнению с человеком, настолько же иным кажется мне неккарец.

Поначалу я, конечно, изучал только их скелеты. А они обманчивы: на уровне костей все двуногие похожи. В руинах неккарских городов мы нашли сотни тысяч скелетов. Нескольким трупам посчастливилось сохраниться в мумифицированном виде, но к таким раритетам мелочь вроде меня не допускали.

Первого полноценного неккарца я увидел только во время проникновения в бункер Хозяев. Это был экипаж звездолета, прилетевшего сюда за триста лет до нас да так и оставшегося тут. Принеся гибель всей расе своим любопытством. Их было трое. Застывшие скульптуры, идеально законсервированные непостижимой технологией Хозяев. Один неккарец стоял, не имея видимых повреждений. Второй лежал с зияющей раной на животе. А у третьей, неккарки, была оторвана голова, брошенная чуть дальше по коридору.

Позже Гемелл объяснил: программа требовала оставлять одного представителя расы-нарушителя живым, но в «замороженном» состоянии – на случай, если Хозяева захотят изучить добычу. Думаю, они коллекционировали таких «последних выживших» для какой-то своей кунсткамеры.

Несколько месяцев спустя на планете таэдов нам удалось найти устройство – я назвал его скипетром, – которое «разморозило» неккарца. Он проявил впечатляющие адаптационные способности к человеческим реалиям и взял имя И2ши. Уговорил нас привезти на его родную планету. Уговаривать, впрочем, долго не пришлось, ведь та была неизвестна другим людям, и мы могли вдоволь разжиться эксклюзивными артефактами безо всякого риска. Чем мы в то время, как черные ксеноархеологи, активно занимались. Там Иши и сбежал от нас. Я тогда расстроился и натворил глупостей, но сейчас речь не об этом.