Юрий Леонов – Дочки-матери (страница 5)

Но полно об этом. Уж к концу подходит застолье! Все приятно возбуждены. А музыки нет. Одна только Оля ублажает наш слух грудным, сочным голосом. О чем там она?.. О городе?.. О кино?..

— Эй, а кто здесь играет в шахматы?!

Вмиг все преобразилось, как будто только и ждало занозистого «Эй!». Очистили от закусок поле битвы, разжалованное войско возвратили из темниц, и снова в почете короли, и снова в роковой силе королевы, вновь замер в тайных предчувствиях строй, где каждая пешка лелеет надежду стать коронованной особой. Все как в жизни — короткой, но яркой, как фейерверк; короткой, но скучной до позевоты — как ею распорядишься, так и сложится; короткой, но не единственной, и в этом вся прелесть. Да, в прошлый раз ты горько и безнадежно ошибся, но в следующий, уж конечно, не позволишь себе такую опрометчивость, и докажешь, и продемонстрируешь, и убедишь. И снова будут взлеты и падения, коварство и авантюризм, стратегия и упорство, надежды и отчаяние… Что за чудо-игра эти шахматы!

Паше выпало играть с Малыгиным, мне — с Саней, а Валере… Валере досталась в партнерши Оля. По обоюдному выбору и согласию. Меня несколько озадачил такой расклад. Почему-то я представлял, что среди противников наших непременно будет Агеев. Но как только на столе появились шахматы, он ушел в другую комнату и, задрав ноги на спинку кровати, отгородился от всего белого света потрепанной книгой.

— Голова, — как бы оправдывая товарища, кивнул в ту сторону Саша. — По математике сечет не хуже преподавателя.

— Так уж не хуже?

— Да, по особой программе занимается.

— Гроссмейстер, ваш ход…

«Матч века» — механики на кинематографистов — состоял из трех партий. Но не прошло и получаса, как Валера вышел из-за печи, за которой то и дело раздавался смех и шушуканье, и со счастливой улыбкой сообщил нам, что проиграл.

— Одну? — встрепенулся Паша.

— Все проиграл… Ну, мы пойдем, погуляем.

Двое взялись за руки, и я лишь успел заметить, как, пригнувшись, нырнули они в проем двери — словно вниз головой, в потемки.

— П-позорник!.. — начал распалять себя Паша. — Ну, позорник! Девчонке профурил и рад до полусмерти… Извольте отдуваться за него. Небось и на доску-то не глядел…

— Да ладно, это не в счет, — великодушно сказал Малыгин.

— Нет уж, извините, в счет, в счет!.. Пижон, в куклы ему только…

Слова подбирались сердитые, а голос звучал по-домашнему ворчливо, не более, и я подумал, что, может быть, и сам Паша за милую душу нырнул бы в невесомость, как эти двое, без оглядки, без лишних слов и сомнений, да частокол запретов, истинных и мнимых, самим собой оговоренных, надежно хранит его покой, так же, как мой покой, и может быть, размеренную жизнь вот этих, совсем еще молодых парней, что склонились с нами над досочками…

Крякнула кровать, прошлепал босиком по полу Агеев. Бледнокожее тело его смутно белело в скудном освещении передней.

— Дай закурить.

— Тебе? — удивился Саня.

— Дяде, — сердито съязвил Агеев.

— А с чего это ты вдруг, корешок?

— Дашь или нет?

— Пожалуйста, — кивнул Саня на пачку сигарет, озадаченно проводил взглядом Агеева, рассеянно поправил фигуры и снова глянул в ту комнату… Табачный дым уже начинал слоиться и там сизоватой призрачной хмарью. Вкрадчивый его угар забивал запахи грязной, неприбранной посуды.

В полночь мигнула лампочка и погасла — механик, двигатель заглушив, наверное, побрел отсыпаться. Мы догадались открыть окно. Ввалилась в комнату тишина с душистым привкусом кедра. Утробно гукнула раз-другой лягушка-жерлянка. И снова созревшая, насыщенная тьмою звень. Да хряст от Сашиных каблуков. Да скрежеты в будке походной лаборатории, что стояла у самого дома. Да скрипы и шорохи за дверью, где явно не спал, укрывшись с головою одеялом, блестящий математик Агеев.

— Не заблудятся наши? — спросил я, обеспокоенный тем, что канули двое в ночь, как в бездну.

— Не, — спокойно отозвался Малыгин. — Небо чистое. В лесу сейчас все видать.

Пошаманив с аккумулятором, Саня направил в окно неяркий луч подвесного фонаря. Пали тени деревьев на смутную белизну стола. И снова отодвинулись от нас все звуки и запахи — две доски, два мира посреди осенней тайги, и ничегошеньки более.

Не знаю, сколь долго длилось все это. Только вдруг распахнулась дверь, и в квадрате ее возникла взбудораженная чем-то Валерина личина:

— Эх вы, коптитесь, да, а там такое!..

Мы выбрались на крыльцо. Глаза не сразу привыкли к темноте. Но едва забрезжили в ее неясности ветви огромных ильмов, как над землей обозначились зеленоватые мерцающие огни. А вот уж обрисовались и силуэты зверей, близкие и чеканные до неправдоподобия. Две круто вскинутых головы смотрели в нашу сторону неотрывно. Сторожко раздвинуты заостренные раструбы ушей. Изюбри.

Днем наверняка не показалась бы мне необычной такая встреча — мало ли в заповеднике непуганого зверья. Но в этой призрачной полутьме, отороченной звездным сеевом, среди неохватных, бугристых комлей деревьев, словно сама природа вышла из дебрей напомнить, что есть на свете иные радости, чем наши. И вновь, как недавно, колючее беспокойство ворохнулось во мне: рвануть бы сейчас в эту ночь, раствориться, исчезнуть в ней… С кем рвануть?.. Я потянул нечуткими ноздрями воздух и усмехнулся. Пахнуло пряным духом живицы, прорезался дальний говор ручья, и стало вдруг на душе светло и необременительно, как в детстве.

…Утром мы снова собирались в дорогу. Неторопливо, с явной неохотой перекладывали пожитки с места на место, тянули время. Даже хорошо отоспавшийся в машине Гера, которому нечего было терять здесь, подозрительно долго копался в моторе. Наконец захлопнул капот и, увидев на лице моем ожидание, развел руками. В переводе это могло означать: «Заделал бы «липу», чтоб не завелся мотор, да боязно — разбирается оператор в машинах как бог».

И сам Паша, затеявший все эти сборы, чувствовалось, не убежден был, что именно сейчас, наскоро попив чаю, нам следует покинуть столь гостеприимную обитель, потому и повторял по поводу и без повода: «Сегодня погода есть, а завтра будет?» Практиканты — те и вовсе слышать не хотели о нашем отъезде. Им, правда, предстояло сейчас поехать в тайгу снять там показания приборов на опытной деляне. Но когда парни вернутся оттуда, неужели мы не продолжим вчерашнее? «Ведь воскресенье сегодня, побойтесь бога… Нет, нет, мы вас не отпустим…»

Один лишь Агеев не уговаривал никого. Сквозь хмурое его настроение проглядывал откровенный интерес к Валере. Покончив со сборами в дорогу, тот вновь, как вчера, увальневато переминался с ноги на ногу возле «уазика» и пальцем чертил вензеля на пыльной дверце. Только на этот раз никто не смотрел на Валеру влюбленными глазами и ничего не ждал на прощание. По крайней мере, Оля даже головы не поворачивала в нашу сторону. Она хлопотала возле походной лаборатории, проверяя, все ли взято в маршрут. Но я не верил ее суетной отрешенности: уж слишком часто мельтешил возле дома ее аккуратный свитерок, слишком очевидными и ненужными звучали ее подсказки парням — принести то, не забыть другое:

— Ах, да, ты прав, Малыгин, лопата тоже здесь… Значит, все, все…

И голос у нее был другой, без прежней задиристости.

Мне странным казалось все это. Чем снова приторможен Валера? Размолвкой? Едва ли, за чаем шутили и он, и она. Стесняет двоих сама обстановка сборов, где все на виду и каждое твое слово услышат? Но кто мешает отозвать Олю в сторону? Нельзя же в самом деле проститься вновь, как вчера: «Пока. Увидимся. Чао».

Или инерция эта в самом Валере: боязнь перемен, нерешительность, порожденная затянувшимся ассистентством? Дома небось все заботы на матери, на отце, здесь — у шефа как за каменной стеной. Тихий, устоявшийся мирок, в котором можно спокойно отдаться книгам, знакомствам и мечтам… Вчера показалось мне: вот так и бывает с первого взгляда, не головой — сердцем нашли друг друга. А нынче тоска навалилась на парня.

Я подошел к Валере:

— Не хочется уезжать?

Он хмыкнул, глядя мне прямо в глаза.

— А знаешь, я бы на твоем месте…

— Остался бы.

— Да.

— Так шеф меня и отпустит.

— Ну хочешь, я попрошу.

— Кого-кого, а шефа я как-нибудь изучил за шесть лет. Уж если он что-нибудь в голову заберет…

Они простились посреди исполосованной тенями поляны, на самом виду у всех. Держались оба достаточно непринужденно, хотя говорил лишь Валера, а Оля вглядывалась в смягченное улыбкой его лицо, пытаясь прочесть в нем больше, чем значат слова. Почему-то казалось мне, что вот-вот прорвется в Валере вчерашняя безоглядность, встряхнет он гривастой головой, и… Никаких «и…». Расстались чинно, легко, словно и не было вовсе ни тайного заговора за печкой, ни этой ночи вдвоем… Было, да прошло, и «ладушки». Вот так и вся жизнь Валерина, как эти два дня… А может быть, просто мы живем с ним в разных измерениях, в разных отсчетах времени? Кто скажет?

От испятнанных живицей мешков сладко пахло кедровыми шишками, над кабиной клубилась запоздалая мошкара, и сквозь дымку ее мне привиделось, как приснилось: искристая, еще струящаяся после пурги гладь снегов и девчонка, которая по-взрослому величала себя Татьяной. Почему из многих моих знакомых именно эта, невидная из себя подружка, вдруг дала о себе знать? Из какого далека?

В ту зиму на Камчатке долго не выпадало снега. Декабрь уж наступил, а на сопке, подножие которой опоясывала окраинная наша улица, черный цвет все еще боролся с белым. Лишь в низинах намело сухой и скрипучей снежной крошки, и после каждой поземки мы с Татьяной ходили за огороды проверить, нельзя ли рискнуть скатиться по крутому склону на лыжах.