И вот – защита. Из членов ГЭКа все обычно боялись Илью Абрамовича Гильденблата. Он считал себя специалистом в массопередаче. И он тогда ещё занимался наукой – у него были аспиранты. А у нас как раз получилось определить поверхность массопередачи и можно было вытащить чистые коэффициенты массоотдачи в газовой и жидкой фазах. И в нашей работе было сделано много действительно интересного. (Хм… Сейчас бы за такую работу кандидатскую присудили ☺). И Жорж мне говорит перед тем, как идти на заседание ГЭКа: «Есть там один… Илья. Никто ничего в твоей работе не понимает, но кое-что понимает Илья. Но ты его не бойся – так, как мы понимаем, он ещё не понимает! Так что не бойся». А что мне Илью бояться – доброжелательный вроде человек. Я его уже знал. И вот идем мы на мою защиту по коридору от кафедры. Картинку вижу как в кино: я иду впереди, сзади за мной Жорж, который полуобнимает меня за плечи – и придерживает и подталкивает одновременно, как тренер боксера, выводящего на ринг, а сзади уже свита – Беспалов, Кулешов, Жуков… И у меня было именно ощущение боксера, выходящего на ринг. Ну, а на защите Илья, конечно, начал «возникать», задавать ехидные вопросы. Но вот что интересно – когда я, по закону жанра (я же боксер на ринге!) начал уже кипятиться и «давать отпор», Илья Абрамович примирительно говорит: «Вы не волнуйтесь! Я не только Вам задаю такие вопросы. Вы-то хоть что-то отвечаете, а вот некоторые доктора не отвечают!». И это «хоть что-то» было серьезным признанием значимости результата совместных усилий нашей команды во главе с «тренером» – Жоржем…
Я попал в армию случайно – должен был идти другой, но он оказался «позвоночником» – его «по звонку» из призывников вычеркнули «по состоянию здоровья» и вставили меня. Я тоже попытался было стать «позвоночником» и позвонил отцу – он у меня врач. «Папа, меня берут в армию!». Но отец сказал – и прадед твой воевал, и дед твой воевал, и я воевал – послужи и ты. И я успокоился, вспомнил, что также говорил и знаменитый герой фильма «Отец солдата», и пошел служить в Армию. И Жорж гордился мною! Он сказал мне: «Молодец! Иди! Отслужишь – сразу приходи ко мне». И это не были пустые слова. Когда срок службы приближался к концу, Жорж сказал мне (я служил недалеко от Москвы и время от времени приезжал и общался с Жоржем): «А что тебе ерундой заниматься! Сдавай сразу кандидатский минимум по английскому!». И договорился в институте, что у меня примут экзамен, хотя в тот момент (начало лета 1973 г.) я был ещё офицером и формально не мог ничего сдавать. Договорившись, Жорж дал телеграмму, что, мол, такого-то числа нужно приехать на экзамен. В части у меня были хорошие отношения и командир был согласен отпустить меня. Но в этот момент Брежнев поехал в Америку и поэтому в армии отменили все отпуска! Командир понял всю важность для меня приглашения Жоржа, и сказал: «Жора! Покажи мне 50 рублей в кармане, дай верные телефоны и езжай! Если что – я тебе звоню и ты на такси возвращаешься в часть». (За 25 рублей тогда можно было доехать до части в Вязниках «с ветерком»!). Я дал телефоны Решетниковой, Сущевых, ну, всех, кого можно – и поехал. Экзамен сдал на пять баллов и спокойно вернулся. Так что хлопоты Жоржа не пропали даром.
Но вот наступила осень, и начался набор в аспирантуру. Но у Жоржа уже был аспирантом Коля Харитонов – я же его и привел к Жоржу как «студента-научника». И, пока я был в армии, он поступил в аспирантуру к Жоржу. И Жорж говорит мне: «Ну, вот такие дела. Я сейчас не могу брать ещё одного аспиранта. Но ты не волнуйся – есть место у Изабеллы Эммануиловны». Ситуация была понятной и я воспринял ее нормально. И это не вызвало у меня никакой обиды или горечи. Так я оказался в аспирантуре у Изабеллы Эммануиловны Фурмер.
Однажды мы в очередной раз играли в футбол. Поскольку в это время я уже был аспирантом, сказать, в который раз мы гоняли мяч в сквере на Миусской площади, не могу – собьюсь со счета. И в это время подъезжает Жорж. Он тогда только что приобрел машину – желтенькая такая… «Жигули» 11 модели. И остановился он у Свердловского райкома партии в конце Миусской площади. Мы как раз только что закончили переодеваться после игры и кто-то, увидев идущего Жоржа, попросил: «Жорж Абрамович! Ну, покажите свою машину!». Жорж подвел нас к машине, сел за руль, завел мотор, нажал газ «до конца», и потом просто «бросил» сцепление. И «жигуленок» рванул с места как показывают в старых американских фильмах с мощными машинами – с дымком из под колес! Вот манера езды, из которой мне сразу стало понятно, почему он «Жорж-американец!». Это было даже убедительнее, чем его акцент на лекциях, из-за которого его понимали с трудом…
Это было на свадьбе Гены и Веры. Мы сидели в ресторане гостиницы «Украина». Там зал интересный – антресоль и основной зал. Столики и внизу и вверху. Мы сидели наверху. Был, кстати, и папа Гены – Исайя. Интересно, что он выглядел иначе, чем Жорж. Жорж как-то вытянут вверх, а его брат – коренастый, и фигура «крепыша». Я ещё обратил внимание, что у него дрожала рука – это профессиональное, от постоянной работы с тракторным рычагом, он же был всю жизнь трактористом. Так вот, это было в 1971 году. Мы сидели на антресоли, рядом с барьером, и вдруг внизу появляется высокая я стройная женщина в платье с разрезом «вот отсюда». Одним словом – красотка! Я заметил ее краем глаза и, конечно, заинтересовался. И тут же с удивлением увидел, что Жорж тоже рассматривает ее, причем он даже перегнулся через барьер так, что я испугался, как бы он не упал. Я понимаю, что Жорж тогда был ещё молодой – ему и шестидесяти не было! И ничто человеческое не было ему чуждо. Но насколько это естественно и неизбежно, я осознаю только теперь…
Однажды мы с Генкой приехали к Жоржу на дачу. Мы были студентами и было это, вероятно, весной (в мае-июне) 1971 года. Приехали мы вдвоем, не было кроме нас с Генкой никого. Жорж в это время копался на участке. Ну, мы, естественно, предложили помощь. Жорж показал нам – вот здесь вскопать, там подравнять… А я приехал в «обычной одежде», даже чуть ли не в галстуке, и копаться в земле в ней было… Ну, неудобно! И тут Жорж дал мне свою американскую военную форму! Она у него была! Это я никогда не забуду – бриджи, куртка и военные ботинки. Особенно поразили ботинки – они были лучше тех, в которых я приехал! Вот интересно, остались они или нет? Там в подметке было то ли пять, то ли семь слоев кожи, слой на слой, я специально смотрел, суровыми нитками прошиты и по всей подошве стянуты медными скобами через 3–4 сантиметра. (Мой вопрос: «Черные?». Ответ: «Нет, светлые, коричневые!»). Конечно, все это великовато было, Жорж ростом-то был повыше меня, но я именно в этой одежке и копался в земле… Так что я точно знаю, что свою военную форму Жорж держал на даче! К тому времени для меня уже не было секретом, где Жорж провел войну, но вот так прочувствовать это буквально «на своей шкуре» было и удивительно и лестно!
А ещё раз я был на даче уже с Захаром. Я вообще-то был у Жоржа на даче два или три раза. В этот раз, уж не помню по какому поводу, мы приехали с Верой и с Захаром. Это был год, вероятно, 1979… Жорж сказал: «Пошли в Абрамьцьево!». И мы пошли в Абрамцево. Пешком. Жорж взгромоздил Захара на плечи. А Захару было то ли 3, то ли четыре года – тяжеленький такой. И вот Захар довольный сидит на шее Жоржа, болтает что-то, а мы периодически умоляем: «Жорж Абрамович! Да опустите Вы его!..». Но Жорж нас не слушает. А было ему тогда уже лет 65–66. Опять-таки – старик в нашем тогдашнем понимании! А он хорошим широким шагом дотащил Захара до Абрамцева… И там не опустил. И вот сидит этот довольный бутуз на плечах у Жоржа, а он с ним и по парку гуляет!
Была у Жоржа неутоленная любовь к детям. Она свойственна хорошим людям (Впрочем, и не очень хорошим она тоже свойственна ☺…).
Вся эта история – просто с ума сойти! Однажды сидел я в приемной Саркисова (пришел подписывать какие-то бумаги по спортлагерю). И вот из кабинета выходит Малков, видит меня и восклицает: «Ой! Георгий Гайкович! Как хорошо, что Вы здесь. Вы же были у Жоржа Абрамовича дипломником? Вы с ним и потом дружили? А вот мы тут с ректором голову ломаем, не знаем, что делать… Вот пришла такая бумага Жоржу Абрамовичу, а он ведь умер…». Я буквально остолбенел! Меня в Москве не было всего три или четыре дня, но если бы такое случилось, мне бы уж сообщили об этом! Не важно кто, но позвони ли бы! И я удивленно выдавил из себя: «Как умер?!». Малков говорит: «Да Вы пройдите к ректору…». В кабинете Саркисов, глядя на меня, смущенно бормочет: «Да, вот такая история… Жалко, конечно…». И выясняется, что бумага эта – письмо Саркисову от Крамиша с просьбой дать информацию о Жорже! А Жорж к тому времени уже года три как ушел с кафедры. Мне дают письмо со словами – «И как теперь на него ответить?». Я звоню Геннадию – мол, такое дело, как мне с Жоржем связаться? Через какое-то время мне звонит Жорж, я читаю ему это письмо на английском. А там – славословия Жоржу. И что был, якобы, Жорж чуть ли не лучшим другом Крамиша. И Жорж мне говорит: «А, Крамиш!.. А ты знаешь, Жора, теперь можно об этом говорить, что я был первый советский человек, который держал в руках ампулу с плутонием? А этот Крамиш… Я все время думал, что он за мной следит…». Я не стал говорить, что его в Менделеевке уже «похоронили»… (Собеседник: «Ну, Жорж знал, что его «похоронили»»… Г. Г. Каграманов: «Ну, наверно! Может, я сам сказал ему потом, или Генке, а он передал…»).[90]
