А на 90-летие к Жоржу поехало все менделеевское руководство… Меня приглашали, но я отказался, мы с Жуковым поехали сами. Что будем брать? И мы взяли бутылку виски 0,7 – нормально! – знали, что Жорж любит виски – и поехали. Он нас встретил веселый, довольный, выпил с нами – и довольно прилично! Я был хорош, но и Жорж тоже. Рюмочки маленькие, но рюмочек 5 он выпил! И хорошо так поговорили!
Компьютер.
Он прекрасно себя чувствовал с подаренным ему компьютером. Моментально его освоил. И был рад и горд, что с его помощью он теперь мог сам общаться… Скайпа тогда не было, но электронной почтой он пользовался… С Крамишем стал общаться вовсю! И неважно, как он относился к нему тогда, в Штатах. Считал ли его сволочью (а, может, он и был сволочью?), теперь было ясно, что это неважно. Ведь общение с Америкой – это же возвращение в юность и молодость в 90 лет! Конечно, это ему нравилось!
Как я узнал, что Жорж был разведчиком
Откуда я узнал, что Жорж был разведчиком? Да это знали все! А главным распространителем разных слухов и баек был Лев Гришин. И вот какую историю он мне рассказал. Ещё во времена первой «разрядки» – то ли до кубинского кризиса, то ли после, в Москву приехала большая американская делегация во главе с вице-президентом Никсоном.[91] Ну, естественно, для делегации организовали большую программу ознакомления с советской действительностью. Возили их повсюду. И они оказались в Менделеевке, поскольку Кафтанов был близок к Правительству. Кафтанов их принимал. А Жоржа пригласили переводить! Жорж пошел с чувством большого внутреннего опасения. И вот во время переговоров кто-то из американской делегации говорит: «Какой чудесный северо-западный акцент! Айова!». И один из членов встает и выходит. А Жорж, разумеется, понимал, что в делегации такого уровня есть кто-то из американских спецслужб. И этот эпизод страшно озаботил Жоржа. И именно это и привело к тому, что Жорж стал опасаться ночных шорохов – «То ли наши пришли, то ли «оттуда»»…
Но это – рассказы. А вот жизнь. Сидим мы с Генкой на процессах (курс «Процессы и аппараты химической технологии»), и Генка достает логарифмическую линейку, на которой написано «Нью-Йорк-сити колледж». Естественно, спрашиваю: «Откуда она у тебя?». Он что-то мычит неопределенное. Понятно, что от Жоржа! А теперь прикинь – я ведь читать умею! На доске ветеранов войны: Жорж с 1939 года рядовой в Советской Армии. Да и сам он рассказывал, что к Кузьминых он попал в 1951 году. А где он был все эти годы? А тут – линейка с надписью…
Знаменитый акцент.
Я однажды спросил Жоржа: «Жорж Абрамович, а почему у Вас такой акцент? Столько лет Вы живете здесь…» И он мне ответил: «Ты знаешь, Жора, дело в том, что мне «на ухо наступил медведь». Вот у Гейби через пару лет после приезда не было никакого акцента – говорил абсолютно чисто! У него был хороший музыкальный слух. А у меня нет музыкального слуха совершенно…»[92]
О национализме и расизме в Америке. Причина отъезда.
Мне рассказывал Жорж о том, что его сильно поразило в военном лагере в Штатах, где он проходил подготовку перед отправкой в Ок-Ридж. И я понимаю его, уже прожившего несколько лет в СССР. В американском военном лагере негры жили отдельно от «белых» военнослужащих, за колючей проволокой, и служили они только как «обслуга» белых – повара, уборщики… Это – расизм, омерзительный для Жоржа. А вообще-то, как мне кажется, в Америке в 20–30 годах был ещё «нормальный национализм» с отторжением и евреев, и итальянцев и немцев, и вообще всех «чужих». Но этот «нормальный национализм» подогревался тамошней пропагандой и создавал тяжёлую атмосферу для «чужаков». Особенно это почувствовалось во время кризиса. А семейство Ковалей там и было и ощущало себя чужаками. И это побуждало их уехать. А тут ещё советская пропаганда – мол, в Советской России уничтожены все гонители и эксплуататоры. Да ещё евреям дают землю! Просто воплощение мечты – еврейский социализм! Этим они и купились. Ну, а на деле социализм оказался для всех одинаковый и хлебали его полной ложкой все – русские, армяне, евреи, колхозники, рабочие и вся «трудовая интеллигенция»…
Интервью с Николаем Ивановичем Харитоновым, доц. каф. ОХТ РХТУ им. Д. И. Менделеева
16.03. Н. И. Харитонов во время интервью 08.10.13.[93]
Беседа была согласована заранее и состоялась в новом корпусе РХТУ, в кабинете проректора по АХО и зав. каф. ОХТ В. Н. Грунского.
Ю. Л. Как ты познакомился с Жоржем?
Н. Х. На кафедру ОХТ меня привёл Сущёв, который, будучи на год старше, уже занимался научной работой у Изабеллы Эммануиловны Фурмер. А с Жоржем Абрамовичем меня познакомил Георгий Гайкович Каграманов – в просторечии Жора, – который изучал под руководством Коваля массопередачу в колонне с провальными тарелками. «Агитация» Жоры была коротка и убедительна: «Пойдем, я познакомлю тебя с замечательным человеком, известным чуть ли не на весь мир разведчиком!!!»… Это, напоминаю, 1970 год. И теперь, когда я слышу, что о Жорже-разведчике никто тогда ничего не знал – это полная чепуха! Тогда уже кое-что знали, и на кафедре часто старались спровоцировать Ж. А. на откровенные разговоры о его прошлом. Но не тут-то было…
Ю. Л. Прости, перебью. Но ведь ты же помнишь на стенде «Менделеевцы – участники Великой Отечественной Войны» висела фотография – «Жорж Коваль, рядовой Генштаба».
Н. Х. Да нет, тогда ещё не висела! Я точно помню, что она появилась позже! Была такая история. Как-то раз, в какой-то праздник сколько-то летия Победы, на кафедре ОХТ в очередной раз «удивились», что Ж. А. в очередной раз забыли – всех поздравляют и награждают, а его опять «не заметили».[94] И кто-то из молодых сотрудников кафедры ходил в спецотдел и убеждал там, что Жорж Абрамович – такой заслуженный ветеран!.. Что его нужно отметить… А в спецотделе отвечали: «Да какой он «заслуженный ветеран»? Знаем мы – он вообще не воевал, а просидел всю войну в штабе шифровальщиком!». Так что появился портрет Жоржа на доске очень поздно. И где-то в уголке – доска уже была заполнена к тому времени.
Ю. Л. Я опять возвращаюсь к вопросу о «признании» военных заслуг Жоржа. Поскольку, судя по записи в его военном билете, его признали ветераном ВОВ только в 1989 г., получается, что он до этих пор опять-таки был «нелегалом»?
Н. Х. Да, получается, что действительно, был он «нелегалом»… Я вспоминаю, что когда в лаборатории автоматизации построили «курятник», то Жорж Абрамович переезжал туда со всеми бумагами из своего письменного стола. И была среди этих бумаг одна папка, большая такая из крафт-бумаги, где лежали его характеристики и прочие «официальные бумаги». И я сам видел в одном из каких-то листков по учету кадров собственной рукой Жоржа Абрамовича написанное: «Шифровальщик Генерального штаба». Вероятно, такую формулировку он просто обязан был писать для кадровиков. Много там было интересного, но, к сожалению, папка сгорела во время пожара на кафедре. А о «признании»… Помню, что где-то в конце девяностых мы приехали к Жоржу Абрамовичу, и он показал нам почётный знак ветерана разведки и сказал: «Ну, вот, наконец, меня и признали…»[95]
Ю. Л. Ну, а всё же, за время твоего общения с ним были ли у вас разговоры о том, где он провел 8 лет армейской службы?
Н. Х. Нет, прямых разговоров не было. Да я и не интересовался этим. Но, конечно, в разговорах, в разных житейских ситуациях, эта тема иногда как-то невольно проскальзывала. Вот, например, такой случай. Я как аспирант должен был читать лекции. Перед этим Жорж Абрамович, помогая мне в подготовке, сказал мне: «Ты на мои лекции походи». И я сходил на несколько его лекций. Однажды, рассказывая об интегральном регуляторе, он на лекции и говорит: «Вообще, интегральный регулятор такая неприятная штука…Его очень трудно настроить. У него такой «винд-ап»!.. Я сам имел с ним дело в одном месте…». Тут он остановился и завершил фразу: «Ну, это было далеко отсюда… Неважно, где и в каком месте!».[96]
Или вот такой случай. Мы ведь с ним ездили иногда в ЦНИИБ (на даче у Ж. А. я не был никогда) в электричке (платформа «Правда»), а это почти час дороги. И разговаривали о том, о сём. Не столько по теме моей диссертации, а, в основном, о житейской текучке – о даче, домашней жизни, о его приёмном сыне. И вот однажды разговор зашел о каком-то американском фильме. Он спросил меня, смотрел ли я его. Я ответил, что нет, поскольку фильм неинтересный – на что там смотреть? А он мне отвечает: «Понимаешь, меня не сюжет фильма интересует. А я смотрю, что там «вокруг» – какая жизнь, какая техника сейчас в Америке, какие там дороги, какие дома…». И он ходил в кино, чтобы посмотреть, как там ТЕПЕРЬ в Америке всё выглядит…
Ю. Л. Ты сказал, что его интересовала американская техника. А автомобили?
Н. Х. Когда он купил машину, то пару раз меня подвозил. Так вот, я обратил внимание, что он очень хорошо водил и спросил его: «Жорж Абрамович! А где это Вы научились так хорошо водить?». А он мне отвечает: «А! Я, можно сказать, всю жизнь водил! У меня же ещё в Америке была машина!». Я удивился: «Как же так? Вы ведь уехали оттуда в 18 лет!». А он мне: «Ну, это в другое время было…».
И вот по таким отдельным высказываниям, оговоркам даже, у меня сложилось впечатление, что Америка была ему ближе, чем «новая Родина»… А то, что здесь ему было не просто, видно даже из такого факта. Дом, где он жил, был «не простой». Туда поселяли людей «под присмотром». Так, во всяком случае, кажется мне. Там, например, жил компьютерщик-канадец американского происхождения, который занимался проектированием микропроцессоров, «чипов». Его сюда пригласили, когда наши начали делать первые малые ЭВМ. Дальнейшее – со слов Жоржа Абрамовича, он об этом говорил мне сам. Он общался с этим канадцем, причем канадец признал в нем «родственную душу». И Жорж Абрамович рассказывал: «Он как-то угадал мое отношение… Однажды мою я свою машину во дворе, ну, как обычно, из ведра, с тряпкой. Тут из подъезда выходит человек, смотрит на меня и говорит: «Неужели у них даже брандспойтов нет?»».
