Юрий Л. Казаков – София (страница 9)

Почему-то мне казалось, что мне снится не вся история, а только маленькая ее часть. Иногда я подолгу размышляла над ней и как-то один раз даже нацарапала перед сушкой на глиняном горшке то самое окно, а за ним – горящие факелы. Старик Лурон, обнаружив мое художество, выругался и хотел разбить его, но я не дала и спрятала его под своей кроватью. Наверное, он до сих пор там стоит.

Итак, после того, как мы поели, Джулиан напомнил о месье Сандже, и мы покинули свое убежище, отправившись на северную окраину города через старый мост. Людей на улице встречалось немного, в основном то были бездомные, такие же, как и мы. Но юноша постоянно оглядывался, будто бы опасался кого-то. Я поначалу не поняла, что так сильно гнало его прочь, а потом вспомнила про Мориса, запертого в чулане, и про мадам Ребьен, обещавшую вернуться к утру. Скорее всего, если они задумали поймать нас, то уже вместе с жандармами рыщут по округе. Хотя какой им был прок бегать за двумя детьми? Они ведь никогда не преследовали тех, кто убегал из приюта. Но Джулиан не разделял моего спокойствия, он будто бы чувствовал приближение беды и поэтому старался ускользнуть от нее.

Месье Сандж был не особо приятным человеком, некоторые девочки его даже боялись. Если он обращал на одну из нас внимание, то говорил как-то изворотливо и ехидно. Ему было, наверное, лет пятьдесят. Вместе со своей глухой женой он жил в маленькой одноэтажной халупе возле северной развилки и занимался скупкой всякого рода хлама. Я часто видела его у мадам Ребьен, он постоянно привозил ей разные вещи, которые, по разговорам, выкупал за гроши у бедняков. К слову, всю одежду, которую мы носили, продал хозяйке именно он.

Один раз меня и Абелию мадам Ребьен взяла с собой к месье Санджу. Мы должны были остаться у него на некоторое время и помогать его приболевшей жене по дому, но деньги, которые хозяйка запросила, не устроили скупщика. Они тогда сильно поругались, и нам пришлось вернуться обратно в приют. Впрочем, я не жалею о том случае, ведь неизвестно, что с нами потом могло произойти.

Дверь в его доме в то позднее утро оказалась запертой. Джулиан долго стучал, и мы уже почти поверили, что хозяина нет дома, а глухая жена скупщика не слышит нас, как вдруг раздался грохот отодвигающегося железного засова и в щели появилось настороженное лицо месье Санджа. Под глазами у него проступали желто-серые пятна, и пахло от него гнилью. Он только проснулся и едва соображал, кто постучался к нему.

– Заходите, – прохрипел он и впустил нас внутрь. – Лохмотья брать не буду, есть что другое?

Мы оказались в узкой, длинной комнатушке, скупщик черканул спичкой и зажег толстую наклонившуюся свечу в чугунном подсвечнике. Затем он еще раз окинул нас взглядом и опустил ладонь на деревянную полку.

– Все, что продаете, кладите сюда. Я посмотрю.

– Мы не продавать пришли, – сказал Джулиан.

– А чего тогда надо?

– Разузнать кое-что.

– Чего разузнать? Вы кто такие? – месье Сандж прищурил глаза и нахмурился. – А тебя я знаю! – вдруг сказал он, изучив мое лицо. – Ты одна из девок Ребьен, приютская! Точно-точно! Это она вас прислала? Она? Ну так передайте ей, что пока я не нашел того, чего она заказывала. Пока нету. Так и передайте.

– Мы не от мадам Ребьен, – прервал его Джулиан. – Мы по другому делу.

– По какому другому? Что вам нужно?

– Восемь лет назад вы отдали в приют мальчика.

– И что с того? – насторожился он.

– Его звали Джулианом. Помните?

– Всех и не упомнишь.

– А так? – Джулиан вынул из-за пазухи мешочек и положил перед скупщиком на деревянную полку несколько монет.

– Да, что-то такое было, – он вновь прищурился, но на этот раз не отводил взгляда от рук Джулиана. – Вот только давно это было. Сколько, вы говорите, прошло? Восемь лет? Давно, очень давно. – Джулиан высыпал еще несколько монет на полку, и тогда скупщик рассказал, что знал.

Восемь лет назад месье Санджа в пути настигла непогода, такая же, которая стояла всю предыдущую неделю. Дождь беспрестанно лил, размывая дороги, а шквалистый ветер все норовил перевернуть старый дилижанс набок. И вот переднее колесо экипажа не выдержало, переломилось. Время шло к ночи, и остановиться скупщику пришлось в одном из домов в крохотной деревушке, что находилась в десяти милях к северу от Лиона.

Пожилая хозяйка – ее звали мадам Луиза – ютилась в маленькой хижине вместе с еще одной старухой, имя которой месье Сандж вспомнить так и не смог. Та – вторая – была очень плоха: бледная, высохшая. Она все время лежала на соломенной подстилке возле горячей печи и совсем не двигалась, лишь слегка поворачивала головой.

Кроме двух женщин в доме был еще ребенок – мальчик лет пяти-шести. Он бегал босой в одной заплатанной сорочке по полу и постоянно заползал на деревянную скамью, чтобы встать к окну и посмотреть на молнию, прорезающую черный небосвод. Он не боялся ни грома, ни ветра, бьющего в дрожащие ставни.

– Мне нужно было только переждать грозу, – пояснил месье Сандж. – Вообще, думал, что вскоре в город прибуду, как тот проклятый ливень застал врасплох. А мальчишка мне сразу приглянулся! Я еще тогда заприметил его неугомонный нрав! Тот везде ползал, все высматривал, всюду совал свой сопливый нос! Я так скажу: не повезло ему с тетками, уж не знаю, кем они там ему приходились! Чего ему в тех четырех стенах делать-то было? С его-то извечной суетой? Человеку простор нужен, чтобы идти, куда велено, да дело делать. А он с двумя старухами пропадал! Клетка, одним словом! Я, конечно, язык за зубами попридержал, да хозяйка сама о парнишке заговорила. Жаловаться мне стала, что боится за судьбу сопливыша, что сляжет с голодухи, себя погубит и его за собой в могилу утащит. А та, вторая, уже одной ногой на том свете была. В общем, печаль одна, да другая подкрадывается. Ну я про мадам Ребьен и заикнулся. Говорю, мол, есть приют детский, где таких же сопливышей кормят, одевают и работу дают. Рассказал все без преувеличений, а та мне чуть на шею не кидается, просит парнишку с собой в город взять. Я вначале отказывался, не хотел чужое бремя на себя брать, а потом согласился. Именно так он у мадам Ребьен и оказался. Это я привез его, как сейчас помню. Хорошее дело сделал, от голодной смерти спас.

– А мадам Ребьен вам еще и заплатила за него, – сказала я, ухмыльнувшись.

– То за хлопоты! За работу! Все, как полагается, без обмана!

– А те две женщины до сих пор живут у себя?

– Уж чего не знаю, того не знаю. Либо живут, либо уже давно червей кормят. Лет-то много с тех пор прошло.

Джулиан спрятал мешочек с монетами обратно под сорочку и направился к выходу. Я последовала за ним, услышав, как скупщик что-то прокричал вдогонку: то ли продать чего хотел, то ли о чем-то своем рассказывал. И вот мы выбрались на улицу и перешли на другую сторону дороги. Юноша огляделся, а потом двинулся к развилке. Я не знала, что мне делать, поэтому побежала за ним. Но вскоре он остановился и повернулся ко мне.

– Дальше мы пойдем порознь: я сам по себе, ты сама по себе. Поняла?

– А как же мадам Луиза? Я могу помочь найти ее.

– Я и сам найду ее. Ты больше мне не нужна. Давай, иди отсюда!

– Мне некуда идти, – развела я руками.

– Вот, держи, – он сунул мне хлебную корку, которую достал из-за пазухи. – Это тебе за скупщика.

– А можно мне пойти с тобой? – робко спросила я.

Но он опять мне не ответил, повернулся и быстро пошел по дороге, ни разу не оглянувшись на меня. Я попыталась идти за ним, но вскоре остановилась. Его силуэт стремительно пропадал вдалеке, и, когда Джулиан свернул на повороте и исчез за деревьями, я огорченно сошла на обочину и села на землю. В моей руке по-прежнему лежала корка хлеба, я откусила треть от нее и подняла голову к волнистым тянущимся облакам.

Дорогой Уильям, вы, наверное, полагаете, что я сильно огорчилась тому, что юноша бросил меня, но это не так. Если бы я хоть раз в своей жизни познала чью-либо заботу, то непременно расстроилась, что Джулиан ушел. Но за все годы не было ни одного человека, кто бы искренне беспокоился за меня. Еще ни разу меня никто не оберегал и не волновался за мою судьбу. Единственными близкими для меня стали девочки из приюта. Но они не позволяли себе любить кого-то, кроме себя. Они, оберегая друг друга, прежде всего думали лишь о собственной безопасности. И если бы кому-нибудь из нас представилась возможность покинуть дом мадам Ребьен, чтобы обрести лучшую жизнь, каждая рванулась бы прочь и не оглянулась на подруг по несчастью. В общем, там мы использовали другу друга, не позволяя себе никаких привязанностей.

К одиннадцати неполным годам я все еще не знала ни любви, ни людской теплоты. Я не помню своих родителей, не помню свою семью. Всю жизнь мне приходилось самой о себе заботиться, самой думать, как устоять перед бедами, чтобы не пропасть. И, когда очередной путник, повстречавшийся мне в дороге, вдруг покидал меня, я лишь убеждалась, что никому и нигде нет до меня дела. Мой мир был полон одиночества, но я не грустила, поскольку думала, что жизнь не бывает другой, по крайней мере, моя.

– Поднимайся. – Я оглянулась и увидела перед собой юношу; он стоял надо мной и протягивал руку: – Идем.

Я не сказала ни слова, лишь растеряно улыбнулась и последовала за ним. Наверное, это был мой первый опыт, когда я кому-то стала нужна. Но зачем? Что ему от меня потребовалось? Впрочем, сомнения куда-то быстро улетучились, потому как я не чувствовала от него угрозы. Наоборот, меня влекло к нему. Что-то внутри меня хотело быть рядом с ним.