Юрий Крутских – Камрань, или Невыдуманные приключения подводников во Вьетнаме (страница 70)
Самокатов не заставил себя долго ждать. Смачно хлюпнув носом, браво утершись рукавом ватника, он торопливо заговорил, причём совершенно нормально, без своих идиотских вывертов, правда, по-прежнему хрипло, но причину этого уже вполне можно было объяснить — промерз до глубины души и, естественно, охрип.
— Товарищ лейтенант! Давайте пойдём вниз… А? — начал он проникновенно, почти заискивающе, безуспешно пытаясь в темноте заглянуть мне в глаза.
Не уловив реакции на столь заманчивое предложение, он с удвоенными усилиями принялся совращать меня, растекаясь елеем, как змей-искуситель:
— Ну что нам здесь торчать? Товарищ лейтенант! Командир и старпом уже спят… Зачем нам тут сопли морозить? Нам и так уже всё понятно… Вопросов нет… Всё будет нормально… У меня вон вообще рука травмирована… Могу застудить… Такой дубак!!! Бррр! Товарищ лейтенант, будьте человеком!!! Давайте сейчас потихоньку вниз. Там тепло. И спать уже давно надо. Меньше трех часов до подъёма осталось… Товарищ лейтенант! А? Вы же сами замерзли… Да?
— Нет! — резко оборвал я. — Мы остаёмся здесь и сейчас будем разучивать строевую песню. Песня называется…
Взрыв негодования не позволил мне закончить. Вновь послышались истерические крики, оскорбления, угрозы. Но так же быстро, как прогорает вспыхнувшая солома, угасла и эта последняя вспышка неповиновения. Вновь дождавшись тишины, как ни в чём не бывало я заговорил ровным и бесстрастным голосом:
— Я предупреждал: если кто-то без моего разрешения откроет рот — занятия продолжатся до подъёма. Поэтому нравится вам это или нет, но до семи утра никто вниз не уйдёт. Это я вам гарантирую и не советую меня испытывать. Более того… Если я ещё раз услышу какие-то неформальные возгласы, выражения недовольства и прочие проявления плюрализма, то и следующую ночь от заката до рассвета мы в полном составе проведём здесь. Всем понятно?
На палубе воцарилось угрюмое молчание. Было слышно, как в ограждении рубки завывает ветер и на противоположной стороне залива на тральщике звякает, раскачиваемая ветром, рында. Было полпятого утра, но спать совсем не хотелось.
— Песня, которую мы сейчас будем маршировать, называется «Варяг», — нарушил я затянувшееся молчание. — Все слышали? Отлично! Приступаем к репетиции! Самокатов, запевай! На месте, шаго-ом… арш! Ну что ты молчишь? Слова забыл? Всем слушать сюда!
Следуя принципу «делай, как я», старательно прокашлявшись и прочистив горло, я приступил к исполнению песни, что называется, вживую. Ожесточенно маршируя на месте, колотя отмороженными ногами по звенящей палубе, я выкрикивал охрипшим голосом в безмолвную темноту ночи знакомые, прочувствованные поколениями русских моряков слова:
Закончив, я предложил спеть «Варяга» всем вместе и к своему ужасу обнаружил, что большая часть нашего творческого коллектива не знает слов этой знаменитой песни!
Ещё полчаса ушло на разучивание. Потом часа полтора — на спевку. В итоге только в начале седьмого утра мы смогли предъявиться старпому. Но чтобы получить у него зачёт и пойти вниз греться, пришлось ещё немало потрудиться. Наш старпом считал себя большим знатоком музыки. Целых два года из вереницы в общем-то счастливых лет его детства были безнадёжно испорчены музыкальной школой по классу фортепиано, куда родители, не спросив, записали его и гоняли из-под палки. Этого было вполне достаточно, чтобы старпом возненавидел всякую самодеятельность, особенно ему не нравилось, когда рядом поют, да ещё и фальшиво. В результате для получения у старпома зачёта нам пришлось маршировать «Варяга» не менее двадцати раз. Первое исполнение ему не понравилось, потому — что тихо, второе — потому что слишком громко, третье — шагали не в такт, четвёртое — пели не в той тональности и т. п.
— Твёрже шаг! Выше ногу! Почему зад не поёт! — время от времени покрикивал старпом.
В конце концов нежный музыкальный слух Горыныча был удовлетворен исполнением. Довольный, мурлыкая «Варяга» под нос, он спустился вниз. За ним двинулись было и участники нашего творческого коллектива, но грозным окриком я буквально пригвоздил их к месту:
— Стоять!!! До подъёма ещё полчаса. Продолжаем хождение с песней!
Никто не проронил ни звука, все бессловесно повиновались, и только горящие ненавистью глаза говорили о том, что совсем не добрые мысли роятся в их головах. Строевые занятия продолжались. Железо гудело под ногами. Маршируя на месте, мы выкрикивали в стылую темноту ненавистные слова «Варяга». Репетиция закончилась, только когда снизу донесся сигнал: «Команде вставать!», и то не сразу. Услышав сигнал, люди снова было ринулись в направлении рубки, но я вновь остановил их окриком:
— Стоять! Кто разрешал покинуть палубу? Вы не знаете, что на военной службе всё делается по команде?
— Отделение! — крикнул я так, что окончательно сорвал голос и, сделав внушительную паузу, сипло завершил: — В одну шеренгу становись! Равняйсь! Смирно!
Надо ли говорить, что данные команды были выполнены совершенно, как того требует устав — беспрекословно, точно и в срок.
— Благодарю за службу! — просипел я из последних сил.
На этом можно было бы и закончить ночь, отпустить личный состав вниз и самому пойти греться, но обязательное в таких случаях «Служим Советскому Союзу!», прозвучавшее в ответ на мою благодарность, оказалось каким-то очень уж вялым и жидким. Пришлось немного потренироваться и тут. И лишь только когда громогласный отзыв загремел в полную силу молодецких легких и неудержимо прокатился во все концы просыпающейся бухты, я скомандовал:
— Вольно! Разойдись…
Ополоумевшие от осознания наконец-то наступившей свободы, мои подопечные ринулись в ограждение рубки, создав ввиду узости прохода небольшую свалку, затем по трапу вниз, отдавливая друг другу руки и наступая на головы.
Наставшее утро и весь последующий день прошли у меня в непрекращающейся борьбе со сном и с невыспавшимся личным составом. Я зорко следил, чтобы никто из них ни на секунду не смог прикорнуть на шконке или куда-нибудь зашхериться. Надо ли говорить, что и сам я, проведя бессонную ночь, тоже ни разу не позволил себе расслабиться. Выполняя пожелание командира, я обеспечил своим подчиненным фронт работ до самого отбоя, и когда пришло время отходить ко сну, койка Самокатова, на которую, как мы помним, я ещё накануне положил глаз, оказалась абсолютно свободной.
Укладываясь и натягивая на голову колючее одеяло, я поймал себя на мысли, что после прошедшей ночи, перипетий сегодняшнего дня и всех моих педагогических ухищрений было бы совершенно не лишним надеть на ночь каску, бронежилет и выставить у койки персонального караульного. Но эта весьма своевременная и здравая мысль ненадолго задержалась в усталом мозгу. Уже через секунду перед глазами поплыли разноцветные пятна, и меня увлёк, закружил какой-то безумный искрящийся водоворот. Я услышал далёкие, эхом отзывающиеся голоса:
— Строевые занятия — это основа основ…
— Раз! Раз! Раз, два, три… Выше ногу! Песню — запе-евай!
— Драть их надо… дральника своего не жалея…
— Идет, сука, пялится, а я ему бац в рыло…
— Убивать надо тех, кто устав после обеда не читает…
— Врагу не сдаё-отся наш гордый «Варяг»…!
И поверх всего этого чей-то зловещий шепот:
— Где ножовка?
— Да вот же!
— Давай сюда! Я буду пилить, а ты держи голову!
И тут слабеющее сознание окончательно покинуло меня.
— Отпилили всё-таки! — была последняя промелькнувшая в голове мысль.
51
Последний бой, или Попытка реванша
Проснувшись утром, открыв глаза и увидев тускло мерцающий плафон над головой, я тут же догадался, что жив. Первым делом я потрогал шею и голову, потом всё остальное. Все части туловища оказались на месте. Правда, я совершенно не чувствовал ног — за прошедшие сутки они так и не отогрелись.
Вечером того же дня, не на шутку обеспокоенный, я обратился к Ломову на предмет исключения гангрены. Он внимательно меня выслушал, осмотрел ноги, поколол их иголкой и предложил… сделать клизму. Несмотря на страх пропустить гангрену и остаться без ног, я всё же отказался. Тогда он сказал:
— Щас! — и с головой нырнул в свой объёмистый сейф.
Погромыхав там немного, он вылез назад, держа в руках пузатую полуторалитровую бутыль с многообещающей наклейкой на борту в виде скалящегося черепа и с надписью под ним: «Салициловая кислота — Яд!». Не обращая внимания на моё в недоумении вытянувшееся лицо, Сёма плеснул в стакан граммов пятьдесят этой удивительно пахучей и что-то сильно напоминающей жидкости и, протянув мне, безапелляционно заявил:
— Пей!
Первой мыслью было, что дела мои настолько плохи, что Ломов, разуверившись помочь, решил облегчить мои страдания. Заметив некоторое замешательство, Сёма недовольно пробурчал:
— Ну, что тару задерживаешь? Давай пей быстрее, освобождай стакан!
И я выпил! А что оставалось делать? Жизнь без ног — это, сами понимаете, не жизнь. Но тут Ломов налил себе и тоже выпил! Салициловая кислота оказалась вполне съедобной и сильно напоминала разведённый медицинский спирт! Видя такое дело, я потребовал добавки. Сема не стал жадничать, и мы опрокинули ещё по полстакана. Потом открыли консерву — щука в томатном соусе, как сейчас помню. Закусили, зажевали воблой, и на душе полегчало. Порозовев лицом и придя в отличное расположение духа, Сёма проявил живейшее участие в моих делах.