Юрий Крутских – Камрань, или Невыдуманные приключения подводников во Вьетнаме (страница 72)
Ну ладно, предков лучше не трогать, пусть лежат себе спокойно и не переворачиваются в гробу. Мы лучше поговорим о другом. О том, например, что на флоте мелочей не бывает и извечная надежда на русский авось до добра никогда не доводит. И о том ещё, что правильно заполненная документация не только надёжно прикрывает зад в случае неожиданной проверки или какого-нибудь глобального «катаклизьма», но порой спасает и от неприятностей личного плана. На память мгновенно приходит история из моей курсантской юности. Замечу сразу, что история эта окажется по зубам только людям, имеющим за спиной хотя бы минимальное советское прошлое. Тем, кто не учился в советском вузе или хотя бы в школе, тут мало что будет понятно. Родившимся же после 1991 года советую вообще не напрягать мозги. Следующие пару страниц можете перекурить, пивка долбануть или в этом… как его… в гаджете поковыряться.
Вам же, уважаемым моим читателям из славного прошлого, позволю напомнить, что основными предметами в советских вузах считались тогда не физика, не высшая математика, не начертательная геометрия. И даже в узкоспециализированных институтах, готовящих химиков, астрономов, строителей и моряков, главными предметами были отнюдь не химия, не астрономия, не сопромат, не навигация, а история КПСС, научный коммунизм, марксистско-ленинская философия и политическая экономия. В связи с этим не буду долго объяснять, какое значение придавалось преподавателями этих наук вопросу изучения и конспектирования первоисточников классиков марксизма-ленинизма. В военном вузе требования оставались такими же, как и в гражданском, только жёстче, утрированнее, а порой и совсем были доведены до маразма.
Будучи по складу ума не физиком, а лириком, я по гуманитарным предметам особо не заморачивался. Чтобы сдать экзамен, скажем, по истории КПСС, мне ничего не надо было зубрить и записывать. Достаточно было один раз прочитать нужные главы учебника — и твёрдая пятёрка была обеспечена. Но существовал порядок, согласно которому каждый курсант обязан был иметь тетрадь конспектов первоисточников и каким бы ни был умным, без такой тетради до экзаменов не допускался. Вот и приходилось плодить макулатуру, бесцельно переписывая работы Маркса, Энгельса и Ленина. А с началом перестройки в эти ряды затесался ещё и Горбачёв.
Какое-то время я пыхтел, напрягал глаза, мучился. И благо, если бы своими трудами мог бы когда-то воспользоваться, но, имея отвратительный почерк, я свою писанину и сам-то не мог разобрать. Пришлось искать способы, как упростить себе жизнь. Где-то к средине первого курса я изобрёл оригинальную методику: старательно переписывал из первоисточника первую страницу, а потом писал всякую галиматью. Иногда, как чукча в чуме, что вижу, то пою, иногда какие-то свои мысли. Но в основном писал стихи, которые знал наизусть, тексты песен и всё, что приходило в голову. По новой методике на работу с первоисточниками уходило гораздо меньше времени. Моя тетрадь пухла от великих мыслей, как пузатый буржуин на пропагандистском плакате в Ленинской комнате, была уже самая толстая в роте, и меня даже начали ставить в пример.
Приближалась сессия. Я был абсолютно спокоен — допуск по всем предметам у меня уже лежал в кармане. Не за горами маячили каникулы и смена сурового казарменного режима на домашнее расслабленное бытие! Я уже составил план мероприятий, где расписал, какие новые фильмы посмотрю, к кому из друзей схожу в гости, где и перед какими красивыми девчонками покрасуюсь в морской форме. Пока я обо всём этом мечтал, в аудиторию вошел командир роты. Он частенько приходил к нам на занятия. Посидит, послушает минут десять, пройдёт вдоль рядов, посчитает по головам и отправится по своим командирским делам дальше. Вот и на этот раз командир посидел на задней парте, узнал что-то интересное из истории КПСС и собрался уже было на выход, но тут взгляд его упал на мою пухлую тетрадь. Он уважительно на меня посмотрел, бережно её взял и принялся не спеша перелистывать. Хоть и был я уверен, что почерк мой не разберёт никто, даже самый продвинутый дешифратор из ЦРУ, всё равно по спине забегали мурашки.
Сначала командир листал тетрадь аккуратно, можно даже сказать трепетно, словно это была оригинальная рукопись самого Карла Маркса или на худой конец Фридриха Энгельса. Но вот он стал листать резко, небрежно и, о ужас, подолгу мусолить страницы и вчитываться! Он несколько раз с интересом взглянул на меня, пару раз недоумённо почесал затылок. Пролистав тетрадь до конца, командир как-то нехорошо ухмыльнулся, небрежно сунул тетрадь в свою папку и, ни слова не говоря, удалился.
Лекция по истории КПСС продолжалась. Я попытался понять, о чём идёт речь, но не смог. Вернуться к мечтам об отпуске, который, как известно, был не за горами, тоже не получалось. Оставшиеся до окончания пары полчаса я судорожно гадал: исключат — не исключат и что будет.
Мои уважаемые читатели, особенно те, которые родом из «прекрасного далёка», хорошо понимают, что такие переживания были небеспочвенными. А если бы они ещё знали, что конкретно было написано в тетради, то гроша ломаного не поставили бы, коснись дело спора о возможности моего дальнейшего пребывания в училище. Год, конечно, был не 37-й, но то, что в тетради по марксизму-ленинизму вместо конспектов лекций и первоисточников классиков были помещены стихи антисоветчиков Высоцкого и Есенина, могло быть расценено ретивыми партократами как изощрённая идеологическая диверсия. В этом случае неминуемы были исключение и волчий билет на всю жизнь.
Сразу после занятий командир вызвал меня в канцелярию. Раскрыл наугад тетрадь и, с трудом разбирая каракули, принялся читать:
— Час зачатья я помню… неточно… значит… память моя однобока… но зачат я был… ночью порочной… и явился на свет… не до срока…
Недобро глянул, пролистнул несколько страниц и зачитал ещё:
— Сыпь, гармоника, скука… скука… гармонист пальцы льёт волной… пей со мною… паршивая сука… пей со мной…
Открыв на новом месте, он вновь попал на поэзию, на этот раз то была строфа из поэмы Луки Мудищева, которую я здесь даже боюсь приводить.
Командир перевернул ещё несколько страниц, и, о ужас, стал зачитывать характеристику, которую я ему как-то набросал. Характеристику, мягко говоря, необъективную. В некоторых местах потребовались уточнения. Например, командир поинтересовался, почему слова «Мудак» и «Дебил» применительно к нему я пишу с большой буквы, а «баран» и «осёл» — с маленькой.
— Ну и что это? — закончив читать, обратился командир, потрясая тетрадью перед моим носом.
Что тут можно было ответить? Как объяснить? Никак! Я попросил пистолет, чтобы застрелиться. Командир не дал. Сказал, что на такого дурака ему даже патрона жалко, да и не нужен ему лишний труп в подразделении.
Обильно посыпая голову пеплом, я принялся деятельно раскаиваться. Я сказал, что характеристика — это вообще не про него, а про однофамильца, что приведённые стихи есть золотой фонд нашей поэзии, что исправлюсь и больше не буду… Также сказал, что все необходимые первоисточники законспектирую в полном объёме и даже больше, чем требуется. Последнее заявление было, конечно, опрометчивым…
Поверил ли мне командир? Не знаю. Но тетрадь не попала в политотдел. И в училище я остался. Остался в прямом и переносном смысле. Все каникулы провёл в казарме, конспектируя труды классиков марксизма-ленинизма. Новые фильмы в кинотеатрах так и остались непосмотренными, а друзья и красивые девушки как-то обошлись без меня.
53
Новогодние приколы, или Грабли — наш русский бумеранг
К пирсу нас поставили 31 декабря перед обедом. Оказывается, есть ещё на флоте добрые начальники, которые заботятся о своих подчинённых и которым совсем не наплевать, где и как те будут встречать Новый год! Радости нашей не было предела. Штурман, освежив по блокноту пароли и явки, успел уже сбегать на проходную к телефону-автомату и обзвонить все варианты. Теперь его ждали в пяти местах в разных концах города одновременно, и надо было решать, как выкручиваться.
Молодые мичмана-холостяки, организовавшись, прикидывали, у кого соберутся в общаге и где столько выпивки взять. Механика эти проблемы не волновали, он сидел довольный в своей каюте, любовно поглаживал канистру со спиртом — с таким богатством для него сегодня были открыты все двери. Макс, начальник РТС, наш первогодок и молодожён, мысленно пребывал уже дома, под бочком у молодой жены и, находясь в полной готовности отчалить, трепетал в ожидании, когда старпом объявит новый состав суточного наряда.
Нет большего наказания для молодого женатого офицера, чем загреметь на вахту в новогоднюю ночь. Шанс у Макса был достаточно высок — один к трём, ровно такой же, как у Васи и у меня, так как только нам троим старпом оказывал высокую честь заступать дежурными по кораблю. Вася тоже был молодожён и тоже боялся, к тому же на днях к нему из Ленинграда приехала жена, и тоже молодая, причём всего лишь на неделю. Молодая жена — вещь, конечно, хорошая, но не бог весть какой дефицит. У многих такая есть. Имелась и у меня, и ничуть не хуже, чем у Васи и Макса, а может быть, даже и лучше. Но они боялись, старались лишний раз не попадаться старпому на глаза, а я, как храбрый зайчишка, спокойно ходил перед самым его носом, и всё мне было нипочём. Более того, утром за завтраком я смело вступил со старпомом в какой-то интеллектуальный спор и имел наглость в чём-то с ним не согласиться. В течение дня доставал каверзными вопросами, пару раз как бы случайно вместо «Сергей Гариевич» назвал Сергеем Горынычем и даже разок дерзко похохмил.