Юрий Крутских – Камрань, или Невыдуманные приключения подводников во Вьетнаме (страница 43)
— Нет, Максим Борисович, Вы неисправимы! Вот опять ёрничать начинаете! — в голосе зама сквозит разочарование. — Вы вроде бы…
— А что я такого сказал, — перебивает его штурман. — Вам что — не нравится наш футбол?
— Да причём здесь футбол? Мы говорим о других вещах — о советском народе, о его роли в общественных процессах… О народе, который сам творит свою историю…
— А роль личности в истории Вы так же отрицаете, как футбол и прочие интеллектуальные игры?
— Да на кой чёрт Вам сдался этот футбол и причём здесь роль личности? Не пытайтесь меня запутать! При демократии роль личности сводится к минимуму и всё решает народ через своих представителей в органах исполнительной власти.
— Интересно… Как же это так происходит? Я понимаю, если, скажем, все в одном колхозе живут и лично друг друга знают. Тогда конечно. Они могут набиться в сельсовет и выбрать из своего круга достойных. А как быть в масштабах страны? Как быть, когда во власть выдвигаются те, кого большинство населения страны не знает лично? Не получится ли, что представителями народа станут те, кто больше денег вывалит или лапши на уши электорату навешает? Какая же это демократия? Этому ещё Ленин исчерпывающее определение дал: «олигархическая плутократия» — вот как это называется. Вы вот тут согласились со мной, что демократии много не бывает и без неё — никак, а я вам сейчас в две минуты докажу, что её вообще нет! В природе такое чудо не существует. Иллюзия всё это.
Штурман вызывающе смотрит на зама. Затем, скользнув взглядом по заинтересованным лицам слушателей, вытирает платком вспотевший лоб и, остановив жестом доктора Ломова, открывшего было рот, продолжает спокойно и деловито:
— Что такое демократия? Как явствует из греческого названия, власть народа. Очень хорошо! Но в большинстве случаев даже в странах с так называемыми развитыми демократическими традициями власть народа на этом и заканчивается. Во всём мире, даже там, где якобы властвует народ, власть народа заменена властью денег. Мы же это по телевизору тысячу раз видели. «Международную панораму» смотрите? Как смело и откровенно являет нам Боровик все язвы буржуазного общества! Больше всего там ихней демократии достаётся. Мы сегодня, конечно, уже умные стали, не всему верим, что нам показывают. А между тем во многом Боровик прав. Несколько тенденциозно, конечно, преподносит, но в общем-то верно. Что получается? Толпе кидают куски пожирнее — она и довольна. Самое главное — соблюсти баланс: чтобы буржуи не жадничали и чтобы плебсу достаточно сытно жилось. Его же всё устраивает лишь до той поры, пока пайки хватает. Если почувствует, что «маловато будет», выйдет на митинг, забастовку устроит (это у них разрешено, демократия, как-никак), зарплату повыше попросит. Но при этом, если борзанёт, слишком много захочет, полиция разгонит, по голове настучит, а если в разумных пределах — дадут не раздумывая. Он тут же и успокоится. А что ещё надо? Свободные выборы? Они и так есть! Теоретически любой может во власть пройти. А практически? Да кого это волнует, когда и так хорошо кормят? Вот это и называется в современном мире «демократия». Но даже такая демократия — достижение. Она может существовать только в зажиточных странах, где буржуям, приватизировавшим власть, есть с чего народу его законную долю отстегивать. В странах, находящихся за чертой бедности (а таких в мире подавляющее большинство), демократия даже в таком ущемленном виде принципиально невозможна. Когда жрать хотят все, а жратвы хватает только на полицию и членов правительства, нетрудно догадаться, кто окажется у кормушки — самые наглые и беспринципные, отъявленные негодяи и жулики. Никогда в бедной стране невозможно справедливое распределение благ, и, следовательно, не может быть там никакой демократии. Это постулат. Относительная справедливость возможна только при социализме, если, конечно, подходить к делу с умом, не доводить его до маразма.
Штурман переводит дух и вновь вытирает влажным платком выступившую на лбу испарину. В кают-компании невыносимо душно. По переборкам и ребрам шпангоутов стекает конденсат. В наступившей тишине слышны тяжкие вдохи-выдохи собравшихся. Кислорода уже явно не хватает, пора бы снарядить РДУ, но никто не спешит расходиться. Более того, даже в дверях уже толпится народ, затрудняя и без того вялую циркуляцию воздуха. Окинув взглядом разросшуюся аудиторию, штурман продолжает прерванный монолог:
— Не может быть демократии в бедной стране. Да что там в бедной! — восклицает он. — Даже в традиционно богатой стране может произойти всякое, если резко снизится уровень жизни. Вспомните Германию! Первая мировая, Версальский мир, Веймарская республика, гиперинфляция, обнищание населения — и что мы видим? В тридцать третьем году Гитлер самым демократичным путём приходит к власти! И вся нация, раздвинув ножки, с радостью ему отдаётся! Лишь бы накормил и навёл порядок! И что самое интересное, через год ни о какой демократии и речи уже не было, те из оппозиции, кому повезло, благополучно лежали на нарах, а кому не очень — на кладбище. Вот она — цена демократии в период экономической нестабильности! И таких примеров множество: Испания — Франко, Италия — Муссолини, Чили — Пиночет. По-другому и быть не может. Во время смуты спасти от окончательного развала и уничтожения страну может только жесткий правитель-сатрап. А что делает сегодня Горбачев? Где он решил возродить власть народа? В нищей и голодной стране! При пустых прилавках, когда продукты распределяются по талонам! Он или неисправимый идеалист, или полный идиот. И неизвестно еще, что в данной ситуации хуже. Не зря говорится, что дорога в ад выстлана благими намерениями. Какая тут на хер демократия? Да в наших условиях наоборот — гайки надо закручивать, пока реформы в экономике реального результата не дадут, пока ситуация в стране не стабилизируется. Но мы, как всегда, идем своим путём — через задний проход в светлое будущее пролезть пытаемся. Нам бы экономикой вплотную заняться, а мы на трибуны все полезли. Правды нам захотелось. Ниспровергатели хреновы! И Горбачёв, болтун, — в первых рядах. Да каким местом он вообще думает? Неужели вокруг него одни дебилы и подхалимы собрались? Неужели подсказать ему, бедняге, там некому? Ведь он могилу копает себе и нам. Стоит ему сейчас оступиться — свалят его и затопчут тут же. И придут к власти уже другие люди, из тех, что понаглее и погорластее. И ведь совершенно законно придут, самым что ни есть демократическим путем. На радость заокеанским дирижёрам. И что они сразу же начнут делать? Правильно! Грести под себя народное добро и между своими делить! Такая вакханалия начнется — не приведи Господь увидеть!
Штурман замолкает. Шумно переведя дух, он отстранённо смотрит в пустоту. Его бледное лицо выражает одухотворённую скорбь посвящённого. Он словно видит перед собой печальные картины недалёкого будущего и решает для себя сложный вопрос: приоткрыть перед этими глупыми смертными тайный покров грядущего, известного пока только ему одному, или так и оставить их в блаженном неведении.
36
О штурмане и о том, как я едва не спас Саддама Хусейна
Предлагаю пока оставить кают-компанию. Думаю, настало время познакомиться поближе с нашим штурманом. В том, что личность эта незаурядная и тянет не то что на отдельную главу, но даже на достаточно объёмный том полноценного романа, вы в скором времени убедитесь сами. За время службы мне посчастливилось общаться со многими ярчайшими представителями рода человеческого. Скажу наверняка и готов с мордобоем отстаивать свою позицию, что именно в среде флотского плавсостава наблюдался в те годы наивысший процент неординарных и даже вполне выдающихся человеческих особей. Такого созвездия Личностей на один кубометр жизненного пространства, какое встречалось в прочном корпусе подводной лодки, я в жизни нигде больше не наблюдал, и Борисыч, несомненно, был среди них звездой первой величины.
Замечу, что всё это дошло до меня потом, тогда же, во время описываемых событий, я штурмана особо не выделял и даже несколько сторонился. В молодые годы пятилетняя разница в возрасте становится порой существенным препятствием к неформальному общению. Кроме того, его упёртый консерватизм и махровый материализм в сочетании с совершенно наивным идеализмом мне были не очень-то по душе. Опьянённый и уже развращённый популистской перестроечной трескотнёй, я плохо воспринимал мрачные пророческие эпикризы штурмана. Уважая и ценя Борисыча как сослуживца, боевого товарища и просто хорошего человека, я тем не менее относился к нему с некоторым даже подозрением. Мне казалось, что выдвигая и отстаивая свои экстравагантные идеи, он был не совсем искренен, а иногда даже и не совсем в себе. И в самом деле: какой же нормальный человек может усомниться в совершенно очевидном — в благости и несомненной полезности для всех нас, закомплексованных и замордованных граждан тоталитарного государства, набиравшего тогда обороты горбачёвского «процесса»? Мне представлялось, что делал это Борисыч единственно ради забавы, с целью лишний раз заявить о себе, покрасоваться на публике или просто прослыть неподражаемым оригиналом. Мне такие стремления были чужды, и понятно, что тогда я штурмана всерьёз не воспринимал.