Юрий Крутских – Камрань, или Невыдуманные приключения подводников во Вьетнаме (страница 42)

— Конечно, согласен. Об этом и Горбачёв постоянно говорит, — мягко, уже почти дружелюбно отвечает зам. — Гарантия невозможности возврата к тоталитаризму — это неограниченная свобода слова и восстановление демократических принципов управления государством, что у нас на каждом шагу сейчас и делается. Но мне кажется, что Ваше сравнение с канализацией здесь не совсем уместно. Демократизация сегодня — это… как бы выразиться… это полноводная река, наполняющая жизнью обезвоженную периодом застоя пашню нашего общества.

— О! А теперь Вы цветисто завернули, у меня, наверное, научились, Андрей Николаевич? Но спору нет — мысль правильная. Из нее следует, что демократия — это панацея, это и есть та чудо-таблетка, которая помогает везде, всегда и от любой болезни. А самое главное — передозировки быть не может. Прямо универсальное средство и, что особо ценно, без побочных эффектов!

— Доктор, просвети нас! — штурман обращается к Ломову, который пару минут назад, дождавшись свободного места, бочком протиснулся за стол и, не совсем еще уловив сути происходящего разговора, крутил большой взлохмаченной головой, с интересом поглядывая то на зама, то на штурмана. — А в медицине такое возможно, чтобы такая универсальная таблетка была и от головы, и поноса, и от сифилиса, всем помогала и совсем без проблем?

— Таблеток таких нет и пока не предвидится! — отложив в сторону ложку и наморщив лоб, важно отвечает Ломов, довольный, что и здесь без него не могут обойтись. — Но тебе, Борисыч, как лучшему другу клизму посоветую. Наивернейшее средство! А у тебя, кстати, что болит? Ты, если что, смотри, — не молчи… подходи…

Ломов участливо глядит на штурмана, и всем становится ясно, что доктор никогда не оставит товарища в беде.

— Да ничего у меня, Сёма, не болит, душа вот только на части разрывается! За державу обидно! А про утопленные часы уж и не говорю…

— Так вот и подходи, устрою всё в лучшем виде. Гарантированно поможет, — расплываясь в белозубой улыбке, душевно предлагает доктор. — Так пронесет — ни о чём другом и думать не захочешь. Ты, главное, Борисыч, не тяни. Если надо, я мигом всё приготовлю!

— Ты, штурман, только потом от замполита подальше держись, он тебе, если что случится, как Рожкину, — не простит! — подает голос старпом, до сей поры подозрительно молчавший. То ли тема разговора казалась ему малоинтересной, то ли гороховый суп, которого, не задумываясь о последствиях, он уплетал уже вторую тарелку, оказался особенно хорош.

— А вы, Андрей Николаевич, — обращается он к заму, — попросите у Максима Борисовича зонтик на всякий случай. У него есть, я знаю, — в штурманской рубке под столом лежит.

Зам делает кислое лицо, хочет обидеться, но тут старпом неожиданно замолкает. Отложив в сторону ложку и вооружившись вилкой, он что-то пристально разглядывает у себя в тарелке. Взгляды присутствующих немедленно обращаются к нему. Горыныч поддевает на вилку здоровенного таракана, за мгновение до этого спикировавшего с подволока. Он бережно опускает таракана на стол и легонько подталкивает вилкой к краю.

— Ну, иди, дорогой, домой. Супруге привет передавай, детишкам. — Старпом щелчком отправляет таракана в угол. Отследив траекторию полета, глубокомысленно замечает: «Рожденный ползать летит недолго» и, совершенно невозмутимый, продолжает хлебать из той же тарелки гороховый суп.

Это событие никого особо не смутило, хотя и добавило несколько свободных мест за столом, что было весьма кстати. Двое едоков из числа пассажиров почему-то решили не заканчивать ужин. Сдавленными голосами они пожелали присутствующим приятного аппетита и спешно покинули кают-компанию. Освободившиеся места пустовали недолго. На липкий дерматин лихо взгромоздились дожидавшиеся своей очереди помощник с механиком. Они, как водится, также пожелали присутствующим приятного аппетита и решительно взялись за ложки.

Подождав, пока вновь прибывшие шумно рассядутся, штурман сладко зевнул, прикрывшись ладонью, извинился, промокнул салфеткой лоснящийся лоб и как ни в чём не бывало продолжил:

— Так вот я и говорю! Если без демократии шагу ступить нельзя, если именно она является панацеей от всех болезней общества, то какого хрена я на неё бочку катил? Вы уж простите меня, Андрей Николаевич, за мои незрелые высказывания, очень прошу! А чтобы уж окончательно развеять все мои сомнения, проясните напоследок ещё такой вопрос. Демократия в глобальном масштабе для всех одна или качество её меняется в зависимости от местонахождения страны или, скажем, её традиций? Вот в идеале как должно быть? Для папуаса Новой Гвинеи, который ещё и сегодня не прочь зазевавшегося соседа скушать, потому как есть больше нечего, демократические свободы такие же должны быть, как, скажем, для отъевшегося американского сэра, который в сытости и при хотя и отсталой, как мы понимаем, буржуазной, но всё же демократии уже пару столетий живет? Или папуаса всё же можно в чём-то ущемить? Для его же, естественно, блага! А вдруг, когда всё будет дозволено, он исключительно «человеческими жертвами» захочет питаться? Одним словом, если где-то в мире идет явный зажим демократических свобод граждан, это может быть чем-то оправдано?

— Мы этого вопроса уже касались, Максим Борисович, и мне казалось, свою позицию я достаточно хорошо прояснил, — зам покровительственно смотрит на штурмана. — В демократии не может быть двойных стандартов. Азия, Африка так же, как Европа и Америка, должны находиться в едином демократическом и правовом поле, и это будет гарантией от возникновения в мире новых тоталитарных режимов. Мы видим массу примеров прогрессивных преобразований в странах, ещё недавно стоявших на феодальной ступени развития. Ныне там идет полномасштабное демократическое строительство, и нет сомнений, что эти действия принесут свои положительные плоды. Идеология, оправдывающая зажим демократических свобод граждан в зависимости от их национальности, цвета кожи, культурных или иных традиций, является по сути расистской. Вы же сами, Максим Борисович, говорили, что истинная демократия бывает только одного вида: либо она полная, без всяких допущений и оговорок, либо её нет вообще. Поэтому в идеале что в Европе, что в Африке, что в Папуа Новой Гвинее всё должно быть одинаково, без всяких поправок на местный менталитет. Стандарт тут один, и третьего не дано!

— Отлично, Андрей Николаевич! Сильно сказано! — штурман одаривает зама широкой обезоруживающей улыбкой. — Мне тут и добавить-то нечего. Правильно поставленный вопрос — исчерпывающий ответ. Как мне это нравится! С Вами становится приятно общаться: никакой воды, сплошная конкретика.

— Спасибо, конечно, Максим Борисович, но ничего нового я не сказал, тем более что Вы сами до этого додумались. Хотя должен заметить, и мне приятно наблюдать Вас, извините, в здравом уме. А то предыдущими своими высказываниями Вы меня прямо-таки ошеломили. Я слушал Вас и, признаюсь, в душе недоумевал. Что это — буйное помешательство или изощренная провокация? Мне было непонятно: ну как такое возможно, чтобы человек в здравом уме, советский офицер и к тому же коммунист имел столь нелицеприятное мнение о своём народе, который его кормит, обувает и одевает? Который, между прочим, создал и доверил ему в руки такое грозное оружие, — зам пытается развести руками, показать, где вокруг нас находится это самое оружие, но, плотно зажатый со всех сторон, оставляет свою неуклюжую затею.

— Ну, что Вы, Андрей Николаевич! Как Вы могли меня в таких делах заподозрить? — штурман делает испуганное лицо, смиренно прижимает ладони к груди, и всем тут же становится ясно, насколько ошибочны были относительно него подобные подозрения.

— Я, возможно, говорил несколько эмоционально, но ни в коем случае не хотел бросить тень на некоторые, можно сказать, святые для каждого советского человека вещи, — скромно продолжает оправдываться штурман. — Я люблю наш народ и, более того, сам являюсь его неотъемлемой частью. Я до армии слесарем на автозаводе успел поработать. Сколько поллитровок мужикам перетаскал… Они меня жизни учили: шары с утра зальют — и давай наставников изображать: «Ты, студент, слушай сюда, да ума-разума набирайся!» Один раз приходит к нам в цех парень с соседнего цеха, что-то ему надо было на токарном станке выточить, ерунду какую-то, работы минут на пятнадцать. Деньги предложил по тем временам немалые — пять рублей. Вы думаете, кто-то из мужиков обрадовался возможности заработать, домой лишнюю пятерку принести? Как бы не так! Горд наш рабочий человек! Пальцем для собственного блага не пошевелит! Зато, если кровную копейку недополучит или ущемление в чём-то почувствует, жалобами и нытьем всех зае@ет! Как вы думаете, что мои наставники парню ответили? А сказали они ему приблизительно следующее: «Ты подожди, уважаемый, видишь — мы заняты. Вот сейчас в домино доиграем, потом перекурим, а там, глядишь, и обеденный перерыв начнется. Ты, если что, подходи после обеда, посмотрим, что у тебя там… Если время будет…» Так ни один из них и не оторвал свой зад, даже не глянул, что, собственно, сделать требовалось!

Штурман с хитрым прищуром смотрит на зама.

— Вы, Андрей Николаевич, с такой особенностью нашего трудового элемента не сталкивались? Вот ведь как Вам повезло! А я, на подобных примерах воспитываясь, решил по неопытности, что знаю наш народ изнутри, его, так сказать, надежды и чаяния. Но вижу сейчас — ошибался. Конечно же, неосмотрительно и глупо было с моей стороны допускать столь опрометчивые высказывания. Как можно сводить потребности простого народа к банальным водке и жрачке? Конечно же, они необозримо шире. Мужикам, например, футбол ещё подавай, бабам — мексиканские сериалы… ещё какую-нибудь… хрень…