Юрий Корытин – Остров Безымянный (страница 38)

Ну вот, мой собеседник сам вырулил на интересующую меня тему.

— С моей точки зрения, историков можно понять, ведь в Советском Союзе главенствовала вовсе не экономика, а идеология, — заступился я за учёных. — Экономическая целесообразность сплошь и рядом приносилась в жертву железобетонным идеологическим догмам. Примеров тому — тьмы и тьмы. Достаточно вспомнить хотя бы запрет частной собственности, даже мелкой.

— То, что политика СССР была крайне идеологизирована, невозможно оспаривать. Но это не отменяет того факта, что определялась она всё-таки экономическими потребностями общества. Причину резких поворотов истории Советского Союза, начиная с Октябрьской революции и заканчивая перестройкой, следует искать в области экономики, а не идеологии. Идеология только обслуживала те процессы, которые инициировались развитием производства.

— Хочу поймать вас на противоречии, — продолжал я «раскручивать» Акимыча. — Люди, стоявшие во главе Советского Союза, неплохо знали положения исторического материализма. Следуя Вашей логике, они, применяя единственно правильный метод, должны были автоматически принимать самые верные решения. Почему же, в таком случае, судьба СССР завершилась так трагически? Почему метод в этом случае не сработал? Может он всё-таки не верен?

Акимыч нахмурился. Он склонил голову над тарелкой, я не видел его лица, но по наморщенному лбу и сдвинутым друг к другу бровям можно было судить, насколько тяжело ему отвечать на этот вопрос.

— Судьба СССР не опровергла, а, к сожалению, в очередной раз подтвердила правоту истмата. Тот способ производства общественных благ, который был создан усилиями нескольких поколений наших предшественников, значительно опередил своё время. Однако история — судья строгий, принципиальный и беспощадный.

Акимыч замолк на добрую минуту.

— Беспощадный… — Задумчиво повторил он ещё раз, потом встрепенулся и продолжил. — История не прощает пренебрежения объективными законами её развития и за необоснованное забегание вперёд наказывает не менее жестоко, чем за отставание. В этом заключается закономерность гибели той страны, в которой мы с вами родились.

— Звучит достаточно общо.

— Фундаментальная причина и должна формулироваться в общем виде. А на практике она реализуется в бесконечном множестве конкретных явлений, процессов и поступков людей… Как вам мои щи?

Последний вопрос Акимыч задал с явным желанием перейти от проблем философских к житейским.

Теперь мне стало понятно, почему жители посёлка с таким уважением относятся к своему главе. Неказистый Акимыч в брюках с заплатками, в очках со сломанной дужкой, перевязанной изолентой, умеет докапываться до сути вопросов не хуже интеллектуала и профессионального историка Ильи Сергеевича.

Ну что же, если хозяин дома так хочет, можно сменить тему.

— А кто это на снимке? — Показал я на старинную, пожелтевшую, явно дореволюционную фотографию, которая заинтересовала меня больше всего. На ней была изображена молодая семейная пара. Коренастый и очень крепкий на вид мужчина сидел на плетёном стуле, а женщина в платье до пят стояла рядом, положив руку ему на плечо. Сапоги и фуражка с большой кокардой делала мужчину похожим на военного.

— Дед, — не очень охотно ответил Акимыч.

Почувствовав интригу, я выдержал небольшую паузу и продолжил расспросы:

— Вы его помните?

— Нет, он погиб, когда моему отцу было только три года.

— Погиб?

Акимыч понял, что после непроизвольно вырвавшегося слова ему уже не отвертеться от ответа.

— Его расстреляли в гражданскую войну. Прямо с поля, от плуга забрали, увезли в город, судили и расстреляли.

— Он был кулаком?

— Да нет, обычным середняком.

— Выходит, ни за что расстреляли?

Акимыч хмыкнул и с сомнением покачал головой.

— Ни за что даже тогда не расстреливали. Он был активным участником антоновского мятежа. Другое дело, что дед, скорее всего, не был идейным врагом Советской власти, просто, как и большинство крестьян, выступал против продразвёрстки. Останься он жив, строил бы вместе со всеми социализм и ходил на первомайские демонстрации. Но в стране шла жестокая борьба, борьба не на жизнь, а на смерть, и многие попали под безжалостную косу гражданской войны, стали жертвами сурового времени.

— У вашей семьи счёт к Советской власти?

Уже задав этот вопрос, я сообразил, что с учётом признания бабки Лукошко все вакансии антикоммунистов на Безымянном оказались занятыми. Тем с большим интересом я ожидал ответа Акимыча. А он с ответом не спешил.

— Да как сказать… Деда, конечно, жалко, не повезло ему. Но вы знаете, какое имя дал мне отец?

— Акимыч?

— Нет, — улыбнулся Акимыч, — Виленин.

Я почувствовал, как мои брови взлетели вверх от удивления.

— В честь Ленина?!

— Да. А ещё он в шутку звал меня «буревестник революции» — это потому, что у меня день рождения шестого ноября.

— Тогда почему же все зовут вас исключительно по отчеству? Вы стесняетесь своего имени?

— Нет, нисколько. Просто слишком большая ответственность быть Виленином. С Акимыча спрос меньше.

Вот те раз! Сын репрессированного крестьянина назвал своего сына в честь коммунистического вождя.

— Неужели Ваш отец не затаил обиды на Советскую власть?

— «Обида» — не то слово. — Акимыч отвечал медленно, обдумывая каждую фразу. — У отца были ещё три сестры, и после смерти деда бабушка осталась одна с четырьмя детьми на руках. Вот она-то действительно не простила власти содеянного ею, судя по тому, что до последнего не хотела вступать в колхоз… Что касается отца, то сиротство наложило отпечаток на всю его жизнь. Из-за бедности он был вынужден рано оставить семью, и уже в двенадцать лет уехал из деревни к дяде в Ленинград и тогда же начал работать. Ему было не до учёбы. Потом ушёл в армию, началась война. Отец был ранен. После войны он оказался без жилья, а из-за инвалидности не мог выполнять тяжёлую физическую работу. В общем, жизнь у него была не сахар. Он так и не получил образования, хотя всю жизнь тянулся к знаниям. Но, несмотря на все напасти, которые обрушились на него и его близких после смерти деда, я никогда не слышал от него дурного слова в адрес Советской власти.

Акимыч весело посмотрел на меня, ожидая реакции.

— Как так?! Он что, был всем доволен?

— Нет, конечно. Он, как и все мы в то время, поругивал бесхозяйственность, дефицит товаров в магазинах, ограничение свободы информации. Однако отец не ставил под сомнение право коммунистов на власть, на управление страной.

— Почему?

— Потому, что страна развивалась. Она шла вперёд семимильными шагами. Вашему поколению уже не понять настроя народа периода «великих строек коммунизма». Вечером включаешь радио или телевизор, и узнаёшь, что начал выпускать продукцию новый завод, строится очередная гидроэлектростанция, сдано в эксплуатацию рудное или нефтяное месторождение. Строилось много жилья, причём бесплатного. Вы не можете представить, какую невероятную, буквально космическую гордость за свою Родину мы испытывали, когда запускались первые спутники, а потом летали космонавты.

Акимыч замолчал. По его посветлевшему лицу было видно, что он мысленно перенёсся в то далёкое время. Широко открытыми глазами он смотрел куда-то поверх моей головы, сквозь стену, покрытую старыми фотографиями.

— Вы бы знали, что чувствовали граждане Великой страны, когда слышали в очередной раз: «Работают все радиостанции Советского Союза… Передаём сообщение ТАСС…».

Акимыч попытался сымитировать голос диктора, но у него плохо получилось. Это вернуло его в реальность. Он бросил на меня быстрый взгляд, однако убедившись, что на моём лице отсутствует усмешка, после непродолжительной паузы продолжил:

— Тогда СССР стремился быть первым во всём, начиная от производства многих видов промышленной продукции и заканчивая музыкальными конкурсами. В спорте вообще второе место воспринималось как неудача — нас приучали, что мы всегда и во всём должны быть только первыми. И на майках спортсменов писали не унизительное «Раша» латинскими буквами, а гордое имя «СССР» — пусть иностранцы учат наш алфавит! Присущее тому времени чувство социального оптимизма позволяло легче переносить бытовые неудобства и терпеть отдельные недостатки системы. Впрочем, жизнь народа постоянно улучшалась. Разве можно сравнивать уровень потребления в шестидесятых, семидесятых и восьмидесятых годах? Каждые десять лет страна преображалась до неузнаваемости. И все знали, что дальше жизнь будет ещё лучше. Поэтому даже такие люди, как мой отец, которого Советская власть сделала сиротой, признавали моральное право коммунистов на управление государством.

Выслушав этот рассказ, я только и сказал:

— История удивительная. Сейчас уже трудно в такое поверить. Вашего отца многие не поняли бы.

— Между тем, это факт.

…Мы вместе вышли из дома, молча дошли до калитки, и тут Акимыч воскликнул, показывая пальцем на мою правую ногу:

— Да у вас сапог дырявый!

В той части сапога, что сверху прикрывала стопу, была ясно видна дырка, прожжённая, судя по всему, искрой от электросварки.

— Там была заплатка, но она отвалилась, — пояснил я.

— Надо обязательно заклеить, иначе, если начнётся дождь, сразу промокните. Давайте вернёмся в дом, я поставлю новую заплатку.

— Да я сам всё сделаю, если вы дадите мне резиновый клей, а то я спрашивал у Клавдии, но она у себя не нашла.