Юрий Корытин – Остров Безымянный (страница 39)

Акимыч вдруг замешкался, его энтузиазм и желание мне помочь как-то сникли. Но потом он, явно решившись на что-то, попросил меня подождать и отправился за клеем к небольшому неприметному сарайчику в глубине двора. Он снял висячий замок и боком, стараясь не распахивать дверь перед моим взором, проскользнул внутрь. При этом он пару раз искоса бросил на меня настороженный взгляд.

Мысленно обзывая себя нахалом, но не в силах совладать с любопытством, я подошёл к сарайчику и осторожно, одним указательным пальцем, нажал на дверь. И увидел в образовавшуюся щель то, что меньше всего рассчитывал обнаружить на Острове — настоящую художественную мастерскую: все стены были завешены карандашными рисунками. Их было так много, что местами они налезали друг на друга. Не уместившиеся на стенах рисунки были небрежно разбросаны по табуреткам, целая стопа лежала на столярном верстаке — до того, как стать мастерской рисовальщика, сарайчик использовался для столярных надобностей. Несколько рисунков валялись прямо на полу, и жирные отпечатки сапог на этих листах являли собой зримую демонстрацию отношения автора к своим произведениям.

Акимыч заметно смутился, будто я застал его за каким-то предосудительным занятием. Он не хотел, чтобы я увидел то, что он скрывал от чужих глаз.

— Это Ваши рисунки?

Вопрос я задал тем же нейтральным тоном, к которому меня уже успел приучить Акимыч.

— Да… Иногда отвожу тут душу.

— Можно посмотреть?

Акимыч шарил на полках в поисках тюбика с клеем. По тому, как он хмурился и прятал глаза, стараясь не смотреть на меня, было понятно, до какой степени он раздражён моим вторжением. Он не захотел мне ответить. Раз так, я могу рассматривать его молчание как знак согласия.

На рисунках присутствовали две темы — природа и люди Острова. По причине малой экспрессивности своей натуры я редко восторгаюсь произведениями искусства, будь то живопись, скульптура или, скажем, балет. В собственном художественном творчестве я остановился на этапе «каляка-маляка» и с тех пор даже не пытался продвинуться дальше. Но эти рисунки заставили меня испытать настоящее эмоциональное потрясение. И это тем более удивительно, что из всего арсенала художника в распоряжении Акимыча были только серые карандашные штрихи.

Он не стремился к фотографической точности изображения, но все его рисунки были проникнуты неким чувством. На них Шептун представал не заурядной горой, а загадочной и мистической обителью богов, далёкой и недосягаемой для простых смертных. Его безлесная покатая вершина вызывала ассоциацию с плешью грозного языческого бога, в любой момент готового громыхнуть громом из тяжёлых туч и поразить провинившегося карающей молнией. В морских скалах я узнал «трёх внуков», обступивших «бабушку», причём на рисунке они были больше похожи на людей, чем на самом деле. На следующем листе был причал Безымянного, он вдавался далеко в океан и отбивал атаку волн, пехотной цепью штурмующих берег. На причале через туман едва просматривалась фигурка человека в развевающемся плаще. Она не могла не вызвать щемящее чувство покинутости на краю света даже у того, кто никогда не был на Острове.

На рисунках была запечатлена вся природа Острова — холмы, речки, водопад, чайки и мелкие животные. Карандаш Акимыча творил чудеса. Он сумел изобразить даже неутомимый ветродуй Безымянного, показав, как он заставил ветви деревьев на склонах Шептуна расти только в одном направлении. С поразительной экспрессией была передана сила пронизывающего ветра — я кожей почувствовал исходящий от рисунка холод. Такого эффекта может добиться только художник, объектив фотоаппарата не способен отразить подобного — может быть, потому, что художник видит мир по-своему, немного не таким, как в реальности.

Лица людей на портретах также выглядели необычно, хотя и были легко узнаваемы. Дело в том, что Акимыч рисовал не лица, а характеры. Он показывал в людях только главное, сущностное, не загромождая рисунок второстепенными деталями.

Ум человека выглядывает из глаз, поэтому по глазам Найдёнова на его портрете сразу было видно, что человек он очень незаурядный в интеллектуальном отношении. Акимыч изобразил его в обычном состоянии хмурой озабоченности, напряжённо ищущим выход из очередной непростой ситуации. По соседству с ним расположились остальные. Среди них я ожидаемо увидел сурового Валеева, неунывающего Отца Андрюху, излучающего активность, бурлящего энергией Фиму и других островитян, которых встречал на улицах посёлка, но ещё не успел с ними познакомиться. Из мужского населения Острова на рисунках Акимыча отсутствовал, кажется, только один человек — он сам.

Некоторые открылись мне с неожиданной стороны. Валера был изображён вместе с Клавдией, но не похожим на себя нынешнего, а таким, каким он был, вероятно, когда-то — энергичным и целеустремлённым главой семьи. Задорная Клавдия с молодыми ещё глазами жалась к мужу. У неё было лицо счастливой в браке женщины, ожидающей от жизни только хорошее.

Полина присутствовала на нескольких рисунках. На одном из них её окружали несколько детишек, рядом с которыми она выглядела не строгой учительницей, а старшей сестрой. Я видел её такой в школе. Другой рисунок заставил меня надолго задержаться возле него. На нём Полина в изображении Акимыча предстала воплощением извечного предназначения женщины — служения. Служения детям, верности мужу. Осознанного подчинения своих личных интересов интересам семьи.

Многие мои знакомые дамы отвергают традиционный взгляд на роль женщины в обществе, они презирают семейную «кабалу» и домашнее «рабство». На самом деле нет другого пути к истинной свободе, кроме осознания необходимости своих действий и, если нужно, добровольного несения «креста» на своих плечах. Поэтому у Полины было лицо свободного человека, женщины, сознательно сделавшей свой выбор.

Я бы ещё долго рассматривал Полину, но мужская физиономия на листе бумаги, приколотом к внутренней стороне двери — единственной поверхности, где ещё осталось место, свободное от рисунков, показалась мне подозрительно знакомой. Ещё бы, это была моя собственная физиономия! Только… Неужели я такой?! В зеркале я себя в подобном состоянии ни разу не видел. С листа на меня смотрел несчастливый человек. Строгое и даже угрюмое выражение лица, нависшие брови, напряжённый взгляд, направленный куда-то вниз, как у людей, погруженных в себя, в собственные раздумья. Это было лицо человека с неспокойной душой, неудовлетворённого жизнью. Выходит, я бываю и таким, а не только уверенным в себе человеком из зеркала.

— Непохож? — Поинтересовался Акимыч. — Не обессудьте, ведь я всё рисую по памяти.

— Боюсь, что похож, — ответил я, не отрывая взгляда от собственного портрета.

Акимыч, наконец, отыскал тюбик с клеем среди своего столярного хозяйства. Повода задерживаться здесь больше не было, но, под впечатлением увиденного, я не мог уйти просто так, молча.

— Вы давно рисуете?

— Да как сказать… Когда в молодости учился на материке, параллельно занимался в студии. Мои работы выставлялись, несколько штук дошли даже до столицы.

— А что потом?

— А потом — семья, дети. Надо было зарабатывать на жизнь. — Акимыч помрачнел. — Два года назад умерла моя жена, и рухнул мой мир… Я долго не мог оправиться, и эти рисунки меня спасли. Появилось какое-то дело, возможность отвлечься, занять чем-то голову.

— Я, конечно, не искусствовед, но уверен, Ваши работы представляют несомненный интерес. Почему бы вам не попробовать показать их специалистам? Я мог бы помочь.

Акимыч скептически покачал головой.

— Показать, конечно, можно. Только ради чего?

— Ну, в перспективе на этом, наверное, можно неплохо заработать.

— А зачем мне много денег? Потребности мужчины ограничены, мои — так тем более: жену я похоронил, а дети сами себя обеспечивают. Мне много не надо. В принципе, того, что у меня есть, мне хватает.

— А слава, известность?

— Это всё хорошо в молодости, когда ещё не угасли амбиции. К определённому периоду жизни понимаешь, что известность проходит, а слава только плодит завистников. Это не те цели, к которым следует стремиться в моём возрасте.

Мы опять дошли до калитки и стали прощаться.

— Ну, мне на завод. До завтра, Сергей Николаевич.

— До свидания, Виленин Акимыч.

После увиденного и услышанного я совсем с другим чувством смотрел на сутуловатую спину удаляющегося Акимыча. Это не была зависть к его таланту: хорошему человеку не завидуют, за него просто радуются. Я шёл и думал: «О, сколько мне открытий чудных» ещё приготовил Безымянный? Теперь я знаю, какое имя следовало бы ему дать: Остров Секретов.

Глава 12

Мне приходилось и раньше ездить в командировки. И всякий раз, подъезжая к Москве даже после кратковременного — всего-то в течение нескольких дней! — отсутствия, я испытывал странное чувство, наверняка знакомое многим. Возникало ощущение, что я побывал не просто в другом городе, а в некой параллельной Вселенной, похожей на нашу, но никак не связанную пространственно и событийно с моим привычным миром. Время, проведённое вдали от дома, психологически воспринималось как неизмеримо более длительный период, словно в течение нескольких дней мне удалось прожить целую жизнь, доверху наполненную впечатлениями, переживаниями и встречами с людьми. Более того, командировочный мир, в последние дни безраздельно владевший моим сознанием, успевал вытеснить из него привычные домашние реалии, так что приходилось прилагать некоторые усилия, чтобы снова вписаться в уже подзабытый московский миропорядок.