Юрий Корольков – В годы большой войны (страница 82)
Элизабет Шумахер. Тридцати восьми лет. Отец — главный инженер электрокомпании АЕГ. Обвиняемая помогала мужу в его нелегальной работе. Пересылала ему в армию листовки, написанные тайнописью. Весной 1941 года от советского агента получила радиокод и передала его своему мужу.
Ганс Коппи. Двадцати шести лет, родился в Берлине. Отец художник. Обвиняемый занимался разными работами — был батраком, подсобным рабочим на машиностроительном заводе Макса Эмке в Тегеле, затем стал шофером. В 1934 году, в возрасте восемнадцати лет, арестовывался за принадлежность к запрещенной коммунистической партии. Был приговорен к одному году тюрьмы. После выхода из тюрьмы снова арестовывался за распространение нелегальных листовок.
Весной 1939 года обвиняемый восстановил свои старые связи по комсомолу, вошел в группу Карла Беме, супругов Кая и Тисса, Эрики фон Брокдорф. Встречались в квартире фон Брокдорфов. Ганс Коппи входил в группу Шульце-Бойзена в качестве радиста, занимался распространением листовок. Так, весной 1942 года он с женой расклеил 35 листовок в районе Веддинга в Берлине.
За день до войны в квартире Курта Шумахера обвиняемому Гансу Коппи передали радиопередатчик. В то же время на станции Дойчландхалле Коппи получил второй передатчик. Через арестованного ныне Хуземана Коппи познакомился с шофером Шульце и получил от него еще один передатчик, с помощью которого установили связь с Москвой. В августе 1942 года советский парашютист доставил ему еще один — четвертый радиопередатчик…
Курт Шульце, сорока восьми лет. Он был седьмым из десяти детей пекаря из Померании Германа Шульце. На пасху в 1913 году обвиняемый Шульце уехал в Гамбург, нанялся корабельным юнгой и ушел в плавание в Венесуэлу. Через год вернулся в Германию, работал поденным рабочим. В мае 1916 года призван в армию, служил в морском флоте в Киле на крейсере «Штутгарт» радиотелеграфистом.
После войны в 1920 году работал шофером, владел собственным гаражом и продолжал работать шофером вплоть до ареста. В коммунистическую партию вступил в том же 1920 году.
В 1929 году обвиняемый посетил Москву. В 1929 году он получил шифр — книгу «Коломба» — и коротковолновый передатчик.
В 1941 году обвиняемый познакомился с Гансом Коппи, которого стал обучать работать на передатчике. Встречались они на квартире Эрики фон Брокдорф. В 1941 году арестованный по настоящему делу Хуземан получил и передал Коппи сведения о производстве трассирующих боеприпасов на фирме «Бергман» в Бернау, о военном заводе в Саксонии, изготовлявшем винтовочные бронебойные патроны для борьбы с танками.
В 1942 году Ганс Коппи передал советскому агенту сообщение о том, что под Севастополем установлены тяжелые береговые орудия для штурма советской крепости.
Обвиняемый сознался во всем, заявил, что является коммунистом и готов выполнять любую работу в интересах коммунистического движения…
Эрика фон Брокдорф. Тридцати одного года, родилась в Кольберге. Училась в Магдебурге в школе домоводства, работала бонной. В 1935 году вышла замуж за графа Кайя фон Брокдорф, который в войну направлен на Восточный фронт унтер-офицером медицинской службы. Находился под арестом по подозрению в пособничестве совершению государственных преступлений.
В 1941 году Ганс Коппи принес в квартиру Эрики фон Брокдорф передатчик, который ремонтировал в ее присутствии вместе с ныне арестованным Бёме. В начале сентября 1942 года Ганс Коппи привел в ее квартиру советского парашютиста-радиста Хёсслера, чтобы установить радиосвязь с Москвой.
Незадолго до своего ареста обвиняемая фон Брокдорф вынесла из своей квартиры передатчик и на углу Лейбницштрассе передала его жене Ганса Коппи…
Иоганнес Грауденц. Пятидесяти шести лет. Родился в Данциге в семье шорника. Девятнадцати лет уехал в Англию, работал кельнером в Англии, затем во Франции и Швеции. В 1908 году вернулся в Германию. В 1916 году стал работать в телеграфном агентстве «Юнайтед пресс оф Америка». Впоследствии работал руководителем отделения этого агентства, затем был корреспондентом в Москве…
Суеверен и посвятил себя оккультизму и ясновидению. Через свою соседку Анну Краус в конце лета 1941 года познакомился с Либертас Шульце-Бойзен, а через нее с Харро Шульце-Бойзеном. Согласился работать по его заданиям. Купил два ротатора, на которых размножал листовки. По телефонной книге отбирал адреса неких интеллигентов и посылал им нелегальные листовки.
Предоставлял свою квартиру для Ганса Коппи, который поддерживал радиосвязь с Москвой. Пытался через промышленника из Гейдельберга господина Меллана получить радиолампы из Швейцарии.
Обвиняемый передавал разведывательные данные Шульце-Бойзену. В частности, он сообщил ему о мерах противовоздушной защиты Берлина, о продукции одного военного завода в Баварии, о производстве завода синтетического каучука в Ганновере и Харбурге, данные о выпуске самолетов германской авиационной промышленностью. Сведения получал через архитектора Хеннигера, работавшего в министерстве военно-воздушных сил.
Обвиняемый через промышленника Меллана намеревался передать в Англию сообщение о том, что британский код для связи с морскими транспортами, идущими в Россию, расшифрован германской секретной службой. Обвиняемый утверждает, что с этой целью он поехал в Гейдельберг, но вернулся с половины дороги, заметив дурное предзнаменование. Военно-полевой суд, однако, считает, что обвиняемый Грауденц предпринял попытку уведомить врага. Закон не знает оправдания этому преступлению…»
В тот день, когда на Шарлоттенбургштрассе только начались заседания военно-полевого суда, в тюрьме Плетцензее стали готовиться к казням. Участь подсудимых была уже предрешена, твердо и бесповоротно. Суд являлся только юридической формальностью. Но в Плетцензее никому, даже начальнику тюрьмы, не было известно — для кого ведутся эти мрачные, поспешные приготовления.
Во дворе тюрьмы, между главным зданием и высокими коваными воротами, выходившими на улицу, стоял одноэтажный кирпичный дом, предназначавшийся когда-то для спортивных занятий солдат тюремной охраны. Здесь и оборудовали место казни.
Когда Геринг восстановил в Германии средневековые способы казни и осужденным стали рубить топором головы, ввели еще одно новшество — гильотину. «Новшество», взятое из времен позапрошлого века! Казнь под ножом гильотины происходила молниеносно — в одиннадцать секунд. Но такая смерть Адольфу Гитлеру показалась слишком легкой карой. Осужденные должны погибать на виселице. Фюрер приказал сделать исключение только для женщин — им рубить головы на гильотине…
Исполняя секретный приказ, начальник тюрьмы Плетцензее распорядился оборудовать в спортивном зале все, что необходимо для казни. Делал это обстоятельно и деловито. В тюрьму доставили рабочих с инструментами, с бутербродами, завернутыми в бумагу, чтобы в обед они не отрывались надолго от работы. Привезли материалы — длинный рельс, крючья, болты, скобы, сделанные строго по чертежам. Доставили тес, рулоны черной бумаги… Мастеровые закрепили рельс под потолком, приладили крючья, как в мясной лавке, — восемь крюков, каждый в центре кабины, сколоченной из струганых тесин, повесили черные шторы, отделяющие кабины от зала, в центре которого стояла гильотина. Через три дня все было готово. Мастеровые аккуратно замели мусор и покинули флигель…
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
РЕКВИЕМ
Давным-давно, вскоре после войны, когда мы еще очень мало знали о подпольщиках группы Шульце-Бойзена, судьба свела меня с тюремным священником Гарольдом Пельхау. Вероятно, он был единственным доступным свидетелем последних часов жизни этих людей, приговоренных к смерти.
Я пришел в дом священника, недалеко от тюрьмы Плетцензее. Ждать его пришлось довольно долго. Женщина, которая встретила меня у входа, сказала, что священник ушел куда-то по делам и скоро должен вернуться. Она предложила пройти в комнаты или посидеть в саду. Я предпочел побыть на воздухе, чтобы собраться с мыслями, подготовиться к разговору, который так меня волновал.
Священник Пельхау встретил меня радушно, пригласил подняться в его кабинет, заставленный полками с очень старыми книгами в кожаных тисненых переплетах. У Гарольда Пельхау были добрые печальные глаза, тихий голос, и он как-то сразу располагал к себе собеседника. Мы говорили с ним долго. Чтобы не нарушать течения беседы, не отвлекать его внимания, я почти не вел записи. Сделал это позже, вернувшись домой. Просидев до рассвета, восстанавливал детали рассказа священника Гарольда Пельхау. Вот что рассказал мне тогда тюремный священник из Плетцензее.
«Я хорошо помню тот мрачный, холодный день перед рождеством Христовым, когда в тюрьме Плетцензее начались первые казни приговоренных к смерти… После этого было еще много таких же процессов, военно-полевые суды в продолжение долгих месяцев разбирали дела подпольщиков, а смертные приговоры приводились в исполнение до самого конца 1943 года. Последний суд, если мне не изменяет память, происходил в октябре. Сейчас никто не может сказать точно, сколько несчастных погибло под ножом гильотины, сколько было повешено, сколько покончило жизнь самоубийством. Законы христианской морали осуждают самоубийц, нарушивших единовластное право всевышнего распоряжаться человеческой жизнью. Но я не вправе их строго судить земными законами за то, что они ускорили неминуемый приговор, чтобы избавиться от адских мучений или из боязни ослабеть духом и сделать признания, которые не должны были услышать их судьи. Потому я причисляю и этих несчастных к осужденным на смерть.