Юрий Клименченко – Золотые нашивки (страница 18)

Боцман женат на русской. На стоянке она частенько приходит на судно, приносит мужу кофе, которое старик очень любит. Кейнаст держится независимо. У него имеются кое-какие сбережения. Он скопил их за долгие годы плавания. Боцман решил, что, когда выйдет на пенсию, построит свой домик. Поэтому обычно Арвид не отличается щедростью. Но иногда на него накатывает волна расточительности. Тогда он тратит много, не задумываясь. Делает неожиданные подарки жене, дает в долг, покупает дорогие вина и закуски. В такие периоды Кейнаст молодеет, ходит гоголем — знай, мол, наших, мы моряки… Проходит несколько дней, и Арвид снова меняется. Становится таким, как прежде. Скупым и расчетливым.

Он любит парусные суда. Они напоминают ему молодость. Кейнаст все замечает своими зоркими голубыми глазами. Не так свернута бухта троса, болтается незакрепленный конец, скрипит блок или плохо выбран шкот — ничто не укроется от боцмана.

Каждый вечер Кейнаст приходит к старпому. Сидит, курит, молчит, делает какие-то пометки в своем блокноте. Старпом все говорит, дает указания, что и как, по его мнению, надо сделать. Наконец выдыхается. Кажется, все сказал. Арвид встает и спрашивает:

— Ну, все? Тогда я пойду.

Его можно не проверять на следующий день. Все будет сделано. Тихо, без шума и лишней суеты. И все-таки Моргунов недолюбливает боцмана. Он чувствует его превосходство. Кейнаст по-настоящему знает дело, и старпому трудно давать ему указания. Моргунов это прекрасно понимает.

Несмотря на разницу характеров и возраста Миша Бастанже и Арвид Кейнаст симпатизируют друг другу. Их можно частенько встретить вместе в каком-нибудь буфетике или пивной, за кружкой пива обсуждающих дела своих парусников. Если надо помочь «Ригелю» или «Алтаиру» краской, олифой, инструментом, тросами, то оба всегда стараются найти нужное в своих кладовках, выкроить из судовых запасов. Постоянное соперничество между командами парусников не влияет на отношения боцманов.

Тем не менее в присутствии практикантов оба не скупятся на веселую морскую «подначку».

— Эй, Арвид, тере[1]! — кричит Миша, завидев на палубе «Ригеля» Кейнаста. — Все спишь? А я уже весь рангоут пошкрабил и отлакировал.

Кейнаст растягивает рот в улыбку:

— Плохо спал, пуйка. Твои ржавые блоки не дают спать. Скрипят и скрипят. Найди время, смажь. Пока ты лакировал рангоут, я вытащил на берег и проверил якорные цепи. Теперь спокоен. А ты?

Миша отделывается шуткой, но Кейнаст прав. Цепи надо проверить. Это важнее, чем лакированный рангоут. Как-то выпала из головы эта работа.

Закончено первое занятие. Курсанты свободны до обеда. Тронев перелезает через фальшборт на палубу «Алтаира», разыскивает Димку Роганова. Ага, вот он стоит у бизани, перебирает снасти. Наверное, хочет запомнить расположение нагелей.

— Привет, — подходит к нему Тронев. — Как оморячиваетесь?

— Привет, — пожимает ему руку Димка. — Начали понемногу. Боцман у нас молоток. Молодой, загонял совсем. Вверх, вниз, по секундомеру.

— За сколько секунд ты поднялся?

— Я сегодня не лазил, — смущенно отводит глаза Димка. — Колено зашиб на днях. Распухло.

— А нас какой-то судак учит. Плоский. Ты видел его? Сухой, как вяленая рыба. «Это не есть хорошо». Три часа объяснял, какой нагель для какой снасти служит. Кибернетика!

— Иначе нельзя, Витька. Вначале может быть и скучно, но необходимо. Я вот себе планчик нарисовал, где что расположено. Сделай себе, легче все запомнится.

— Вот еще. И так запомню. А как ваш кэп?

— О, мировой. А ваш?

— Я его мельком всего и видел. Кажется, ничего особенного не представляет. Какой-то он штатский. Пришел вчера на борт — пальтишко серое, шляпчонка, ботинки остроносые. Морского вида нет, вот только борода… Думали, капитан нас соберет, а он и не подумал. Видно, не очень интересуется курсантами.

— Ну, наш не такой. Сразу всех собрал, побеседовал, рассказал, что к чему. Моряк настоящий.

— Значит, тебе повезло, — беспечно рассмеялся Тронев, — а мне нет. Ничего, как-нибудь переживем. Вот, боюсь, учениями замучают. Скорее бы уж в плавание. Буфетчица у нас — сила. Видел?

— Видел, — равнодушно отозвался Роганов. — Тебе-то что? Кажется, вы на берегу кого-то оставили, сеньор? Ее зовут Люка, если не ошибаюсь?

— Одно другому не мешает, — нахмурился Тронев. — Ведь кто-то должен скрашивать однообразие плавания. Иначе с тоски подохнешь.

— Ты уверен, что именно для тебя приготовлен этот счастливый удел?

— Посмотрим. Как поживает Марина?

— Спасибо. Живет. Вероятно, завтра уйдем на острова. Там встанем на якорь, и две недели нас будут гонять по реям и мачтам. Бедные капитаны должны любоваться нашими задами, пока мы не научимся убирать и ставить паруса. Освоим, тогда — в море.

— Слыхал. С Дерхольма в город не приедешь. Далеко.

На баке пробили четыре двойных удара. Наступил полдень.

— Ладно, Витек, еще увидимся. Надо идти принимать пищу. Наши троглодиты уже гремят посудой. Салют! Заходи.

— Обязательно. Говорят, что мы, как Аяксы, будем вместе. Привет Марине. Будь.

Тронев перепрыгнул на свое судно.

ПАРАМОНОВ

В дверь каюты постучали.

— Да, да, входите! — Шведов обернулся.

На пороге стоял высокий худой человек в засаленной белой куртке.

— Прошу обедать, Анатолий Иванович.

Шведов брезгливо посмотрел на буфетчика.

— Слушайте, Парамонов, сколько раз я вам говорил, чтобы вы переодевались к столу, почему вы…

— Сейчас переоденусь, — послушно сказал буфетчик и закрыл дверь.

Григорий Алексеевич Парамонов пришел на «Алтаир» год назад. Раньше он никогда не плавал, попал на судно по распоряжению начальника училища без согласия капитана, по «блату», как говорил Шведов, за «кормой» имел какую-то историю, связанную «с бабой»; капитан что-то слышал, но деталями не интересовался. Он сразу невзлюбил Парамонова. За то, что он ставленник начальства. Кроме того, Шведов хотел, чтоб буфетчицей на судне была женщина. Его раздражали длинный нос Парамонова, виноватые глаза, вечно грязная куртка и неловкость. Парамонов часто ронял посуду, в качку двигался неуверенно, работу знал плохо, хотя и очень старался. Парамонов абсолютно не пил, и это вызывало подозрение капитана.

«Хитрован. Придуривается. Пьет, наверное, втихаря». Капитан никак не мог привыкнуть к своему буфетчику. За глаза Шведов называл его не иначе, как «деятель». Парамонов чувствовал неприязнь капитана, но из кожи лез, чтобы угодить ему. Шведов часто придирался к буфетчику. Приглашал его к себе, делал саркастические замечания, учил, как надо работать.

Парамонов на все отвечал:

— Есть. Учту. Переделаю.

Стоял вытянувшись, длинные руки висели по швам, он только нервно шевелил пальцами. Но однажды ночью, когда «Алтаир» шел в море и капитан спустился на палубу промять ноги, он услышал тихий разговор. Вероятно, Шведов прошел бы мимо, если бы говорившие не упомянули его имя. По голосу он узнал Парамонова и остановился.

— …Анатолий Иванович? Что ж… Моряк он хороший, но уж слишком ограничен. Моллюск. Широты у него нет, кругозора…

Это уж было слишком! Парамонов — недотепа, растяпа, чуждый на флоте человек, безвольная тряпка, обозвал его, Шведова, моллюском! Скоро капитан успокоился и решил, что в конце концов каждый имеет право на собственное мнение, а мнение Парамонова ему совсем неважно. Наплевать, пусть думает, что хочет! Но неприятный осадок остался, и теперь, когда Шведов видел буфетчика, он всегда вспоминал «моллюска». Он с удовольствием освободился бы от него, но формальных поводов к этому не находилось. И вдруг в последнюю стоянку «Алтаира» у набережной Парамонов трое суток не вышел на работу.

Как только Парамонов явился на судно, капитан пригласил его к себе. Лицо у буфетчика было желтое, под глазами лежали тени.

«С похмелья. Ну, ладно», — подумал Шведов. И сказал:

— Ну так что?

Григорий Алексеевич молчал.

— За трехдневный прогул без уважительных причин полагается увольнение, — продолжал Шведов. — Или причины уважительные?

Буфетчик пожал плечами.

— Я вас спрашиваю, — не повышая голоса, сказал капитан.

— Для меня уважительные.

— Для вас? А для судна, для закона?

Григорий Алексеевич тоскливо взглянул на Шведова: «Ну, не мучай меня. Чего уж тут говорить…»

Шведов начал терять терпение.

— Вот что, Парамонов. Хватит играть в молчанку. Я с вами серьезно говорю. В чем дело?

Парамонов беспомощно оглянулся на дверь.

— Жена ко мне приехала, — наконец выдавил он.

— Ну и что? Радостная встреча, гулянка на три дня, а судно как хочет. Так, что ли?

— Нет. Приехала сына отбирать. Вы поймите, сына… Зачем он ей? А для меня он все.

— Не вижу связи…