Юрий Киселёв – Среди людей… Запоздалая попытка осмысления их внутривидовых отношений (страница 2)
Быт в Йошкар-Оле был почти деревенский. Единственное отличие – это колонка для добычи воды. Зимой колонка из-за подмерзания воды оказывалась на обледенелом холме.
Мы по приезде получили комнату, в коридоре ещё две.
«Меблировка» как в СИЗО того времени, наверное, из того же склада. Кровати из металлической полосы, крашеной синей краской. Матрацы, не набитые соломой, а прикрывающие тонкий слой соломы. Матрацы постелены на необрезные, не струганные доски. Деревянный стол из досок с Х-образными ногами. Некрашеный пол скоблили, размочив, ножом и косарями.
Быт коммуналки многократно описан, так что детали я опущу.
Но мотоцикл майора Петрова на общей кухне впечатляет. Цитирую Ильфа и Петрова – мотоцикл «воздух не озонировал». Майор Петров- (в доме он самый большой начальник) – отец одноклассника, жил в средней части нашего дома с длинным коридором и комнатами по обе стороны. Вспоминаю эпизод, который врезался в память. В длинном коридоре резвились дети и неожиданно толстая ещё не старая тётка стала спиной к дверям майора Петрова, растопырила руки почти в распятие и раскатисто заорала на детей: «Тихо! Дядя Паша спит».
Во дворе у каждой семьи сарай. С содроганием вспоминаю тягомотную заготовку дров, особенно пилку сухой берёзы. Это пытка. Колоть было веселее и интересней.
Во дворе на насыпанном холме возвышался блок из 4-х кабин, где встречались все жильцы. Холм защищал кабины от паводков.
Весной двор превращался в озеро. Плавали по нему на чём придётся: двери, брёвна и т. д. Развлекались, бросая с риском гранаты – маленькие бутылки от одеколона с карбидом, реагирующим на воду, при контакте с водой происходит взрыв.
Вот такие развлечения.
Зимой – прыжки в сугроб с крыши нашего 2-х этажного дома, благо снежные зимы позволяют это. Летом – гонки на самодельных самокатах на голых подшипниках, звук при этом напоминает шум взлетающего лайнера. Но, в основном, летом на речке. Бедная мама, она очень волновалась. Присматривать некому.
Бабушка (мамина мать) мигрировала между моей мамой здесь и сыном в Москве. Я успел нарисовать её портрет, чем увековечил себя в керамике, он на Даниловском кладбище в Москве, где она похоронена. Её (бабушкин) сын заказал эту керамику, сказав, что в моём рисунке более острое сходство, чем у фотографии.
В 3-м или 4-м классе мама отвела меня в Дом пионеров в изостудию. Я представил на суд добрейшего Бориса Алексеевича Яковлева (далее БАЯ) срисованный портрет Сталина и был тут же зачислен в студию. Правда, приходил туда не часто и всё-таки за успехи в изодеятельности БАЯ выдвинул меня кандидатом на учёбу с проживанием в Московскую школу-интернат при Суриковском институте. Я шёл как представитель некоренной национальности (была квота на 2 места). Второй кадр должен был быть только марийцем.
Я был в 4-м классе и конечно, бросить мамочку не решился. Ну как я без неё! А она без меня? Очень больно! Мои Московские дядя и тётя ни в какой мере не заменят маму. Не поеду, нет, нет!
Конечно, в этом проявление слабого характера. К инженерной работе я не пригоден, но, чтобы не болтаться без дела поступил в Радио-механический техникум. В итоге потерял 2,5 года, да ещё и загремел на 3 года в Армию.
Правда, Огородников тащил меня в своё Казанское художественное училище, но «откосить» от Армии, как это сделал он, у меня не хватило бы характера.
Он уверял меня, что я уже имею высокий уровень подготовки. Но в то время, дружба с ним сыграла для меня и плохую роль. Его способности подавляли меня. Казалось он недосягаем.
О природе
Природа края удивительно прекрасна.
Грибы с коричневыми головками на фоне серебристого мха – беломощника словно декорация. Малиновые гигантские кусты – чёрная смородина размером с некрупную вишню с дурманящим ароматом, всего не опишешь. Меня до сих пор волнуют скромные эти пейзажи. Словно слышу до сих пор эту музыку первозданной тишины, стрекот кузнечиков и жужжание шмелей. Вижу порхающих над разнотравьем бабочек и зависающих в воздухе стрекоз и ослепительно синие васильки в поспевающей ржи, ощущаю терпкий аромат можжевельника, разогретого полуденным солнцем.
Снова об Огородникове. У него чудовищная работоспособность. Погреб в его квартире был полностью заполнен рисунками. Бесконечные тренировки зрительной памяти.
Он добился перехода из Казанского «Крокодила» («Чаян») в Москву и получил квартиру в ближнем Подмосковье в Лобне. Редкое достижение!
Сергей Михалков доверил ему иллюстрировать свою детскую поэму «…Папа к зеркалу садится…». Это Московский период. Огородников, конечно, талантлив и многое ему было подвластно, но эта книжка не впечатляет (если без анализа). Хороши рисунки сцены в аптеке.
Но я отвлёкся и забежал вперёд.
Мне лучше избегать всяческих ситуаций, где я всегда или почти всегда оказываюсь без вины виноватым. Но был случай, когда мимо не пройдёшь.
Я по природе маменькин сынок и однажды увязался за ней на субботник на стадионе «Динамо» на берегу Кокшаги.
Был тихий тёплый осенний день. Я шёл по берегу и вдруг на воде у мостков увидел девочку. Осеннее пальтецо не успело набухнуть и держало её. Она лежала на воде, раскинув руки.
Мне не пришлось даже кидаться в воду. Я вытащил её за пальтишко, лёжа на мостках.
Невероятно, но нашлись люди (бабьё) среди трудовой армии на субботнике, которые решили, что я бегал по доскам и поэтому девочка свалилась в воду. Это я, семиклассник, получается бесцельно бегал по мосткам водной дистанции (!?) Подхалимы вслух обсуждали эту версию. Никто из них не осудил подполковника Ряховского (отца девочки) за то, что девочка тихо ушла к реке и играла на мостках без присмотра, что-то полоская в воде. Почему она оказалась на спине? Возможно, когда повернулась, чтобы с корточек подняться и пойти к родителям и потеряла равновесие?
К счастью, родители сразу всё поняли. Они меня пригласили к себе домой. Я никогда не слышал столько слов благодарности к себе, да ещё и со слезами мамы ребёнка. Отец держался.
Я решил, что буду вспоминать о необычных интересных фактах. Но моё запоздалое не глубокомысленное умозаключение таково: люди опасны друг для друга и смотреть на них надо с прищуром, присматриваться.
Я очень плохо усваиваю, как надо обращаться с людьми. Меня всегда легко обманывали.
Я пишу эти записки, конечно, не только для себя, поэтому расскажу о встречах с отцом. О нём меня иногда спрашивают и в глазах немой вопрос о фамилии.
Когда фронт покатился по Германии, изредка мы получали посылки.
Помню пистолет- пугач, стреляющий капсюлями, монеты с Гинденбургом и шпага детская с готической вязью. Всё это, конечно, у меня выманили. Наказан за страсть похвастаться. Есть этот грех.
А теперь о том, как отец стал для меня «папашей» и посторонним субъектом.
Вместе с Днём Победы, точнее с демобилизацией фронтовиков в нашей жизни в Йошкар-Оле началась чёрная полоса…
Отец вернулся с войны законченным алкоголиком. У него появилась новая семья, появился и ребёнок. Вскоре эта «семья» распалась. Какое-то время он спал в ванной (буквально в чугунной эмалированной). Вероятно, не пускали в комнату.
Он регулярно «навещал» нас, вламываясь в дверь и раскатисто матерясь. Часто затягивался до бордового цвета лица папиросой, закашливался чуть ли не до остановки дыхания. Задирал штанину и показывал бледно-розово-фиолетовые следы осколочных ранений и кричал на всю улицу: – Я вас защищал (далее матерщина) и т. п. без предела.
Почему он начал воевать с семьёй? Впрочем, какой спрос с падшего алкоголика… Полное помрачение сознания, т. е. его остатков.
Это был ад, Это-террор в чистом виде.
Надо бы всё это забыть, но при моей натуре это не получается.
Желание поделиться, возможно, подспудно стимулировало меня к написанию этих записок. После этого становится легче.
Потом (кажется, время остановилось) собирается уйти. Признаком этого счастья для нас было исполнение напевов из оперетт Легара и прочих Кальманов. «…Иду к „Максиму“ я, там ждут меня друзья» («Максим» – ресторан в Париже).
С тех пор (я и до того терпеть не мог оперетты) я начинаю дёргаться при звуках западноевропейских оперетт Штрауса и других.
Мне в ту пору было 7—8 лет и я ничего не мог сделать. Не хватало характера. А ведь надо было кричать, царапаться и кусаться… Увы, слаб характером.
Но почему брат в его 13 -14 лет ничего не предпринимал? Возможно потому, что он знал отца до войны совсем другим.
Мама, видимо, не хотела публичности этой дикой ситуации.
Уже не узнаем этого никогда. Я понимал – разводятся многие. Но как он посмел уже после смерти мамы в 1958 году сказать о ней что-то мерзкое?
Так он ещё был и глуп? Или отравленный алкоголем мозг давал сбои?
Мама ни разу не покидала нас, имея право на бесплатное (как офицер) курортное лечение и т. д. А вдруг война?
Этого я не мог простить ему. Я решил отказаться от отца и его фамилии.
После маминого ухода фамилия начала тяготить меня.
Брат решил ничего не менять. До получения паспорта я носил фамилию мамы «Цетлин». В СССР было правило, получая паспорт, получаешь фамилию отца.
И снова о соседях. Трудно забыть, как я ни старался латыша Калнинша. Первый слог фамилии отражает его суть. Юный (мой ровесник) гитлерёныш с лицом, напоминающим непропечённый блин с бусинками крысиных глазок. Увы, так и возникает периодически в моей памяти.