Юрий Киселёв – Среди людей… Запоздалая попытка осмысления их внутривидовых отношений (страница 4)
Сын директора соседнего строительного техникума, отсидевший за хулиганство, в компании с Федей Ребровым попросил меня угнать «Москвич 401» из техникумовского гаража отца, чтобы покатать его (Рудика) подругу.
Я смотрел на это, как на увлекательное происшествие и возможность (первый раз на легковушке) покататься.
Рудик отвлёк сторожа, вызвав его куда-то (как сын директора). Я с Федей и дамой поехали, подсадили Рудика и двинулись в поля по пыльным бархатным дорогам.
У всех было состояние ликования. Я ощутил, что значит «пьянящее чувство свободы…». Что-то подобное я испытал за рулём кургузого «Москвича». Права были только у меня. Конкурентов не было.
Сдуру поехали за город через реку. Милиция засекла нас. Забрали авто и права у меня. Рудик сказал: «Завтра всё вернут». Так и случилось.
Йошкар-Ола 50-е – 60-е годы
Йошкар-Ола того времени – интернациональный город, приятный даже, пожалуй, тёплый, но бывала и поножовщина.
В ходу, правда, были глупости вроде: «Ты чё, как не русский?» или «Не русский, что ли?». Но это без злобы, от глупости. Хотя я сейчас понимаю, что это не просто. Всё-таки это говорили люди, считающие, что русский – это эталон и высшее творение Божье или природы, как угодно.
Стойкая система провинциальной жизни: на троих и на танцы. Однажды танцы в музыкальном училище (почти женском) кончились дракой. Я, Володя и Федя Ребров отбивались от музыкантов. Благо мужчин там было мало.
Про мой фонарь под глазом брат сказал: «Ну, конечно, скрипичный ключ был тяжёлым».
Мои друзья, Саша Бакулевский (он вполне заслуженно стал народным художником) и Гера Огородников учились в Казанском художественном училище. Упорно шли к поставленной цели. Я же так и не мог определиться, куда податься.
Эта проблема решилась сама собой. После окончания техникума и нескольких месяцев «работы» на заводе меня призвали в Армию. Появилась возможность 3 года думать о будущем.
Служба
Вместо эпиграфа:
Подписка о неразглашении Гостайны (20 лет) закончилась (истекла?) 43 года назад
Я опускаю всё, что предшествовало этой командировке на «точку» на горе Галин-Кая (высота 3300 метров). Обо всём, по возможности по порядку, позже. А пока, пройдя 3-х месячный курс молодого солдата и приняв присягу, я, как считало командование, готов выполнить любое задание. По тем временам я был образованной персоной. В то время лейтенанты после окончания училища тоже имели лишь среднее специальное образование. Именно из-за диплома Йошкар-Олинского радио-механического техникума я и влип в эту командировку через 4 месяца после прибытия в Баку. Этот «трансфер» в горы начинался нормально. Поезд Баку-ст. Норашен в Армении шёл вдоль иранской и турецкой границ. Было интересно рассматривать, что там за колючкой. А там бело штанные пограничники, какие-то упряжки ослов, кибитки и горы, горы. Чужая жизнь. Сосед по плацкарте уверял, что кибитки с ослами (в смысле упряжки) с женской обслугой пограничников. Гуманно, однако. Может быть и врал, не знаю. Неизвестность тревожила. Что дальше? Почему начальство так доверилось моему диплому, не проверяя мои знания? Знания как раз и были слабые. Всё свалилось мне на голову неожиданно. В итоге я тащил с собой чемодан специальной технической литературы. У частей ПВО нет мирного времени. На ст. Норашен меня встретили водитель Письмеченко на грузовике, и старшина и повезли меня в Армянскую деревню. Там была база. Зимой – это тупик, конец пути. Деревня примерно на уровне 1000—1200 метров. На каком уровне появился снег, не помню, но деревня была уже в снегу. Туда, на точку теоретически можно было добраться, если нет сильных заносов, но только на бульдозере, да и то под вопросом.
В доме на базе было тепло. В углу за печкой штабель хлебных листов. Серые раскатанные «портянки». Овечий сыр в этих «портянках» и зелёный чай- обычная еда армянских крестьян здесь.
Я попробовал, но не смог это есть, и был наказан вскоре за свою разборчивость. Старшина что-то уплетал и шофёр тоже. Оба эти придурка ничего не объяснили третьему придурку (т.е. мне), что нам предстоит этой ночью.
Я должен был сменить этого старшину и быть помпотехом. Все штатные служаки телеграфировали «сильное носовое кровотечение», чтобы свалить на равнину. Старшина спешил сдать вахту мне и быстрее уехать в Баку, чтобы встретить Новый Год с невестой. Хозяева предупреждали о непогоде, снегопадах и ветрах, предлагали заночевать. Да куда там… Я не вмешивался, так как был на момент встречи подчинённым этого болвана.
Итак, с чемоданом, без еды, в шинели, (старшина-гадёныш был в овчинном армейском тулупе) двинулись в ночь на точку.
Начался подъём. Лёгкий, тихий новогодний снежок постепенно густел и стал кружить… Редкие огни деревни просто таяли где-то внизу. Появился ветерок. Улавливалось его подвывание в расщелинах. А снег всё гуще. Дорога от обочины отличалась меньшим провалом в снегу.
Я впервые попал в горы и. начал задыхаться от перенапряжения. Потом добавился какой-то дикий, опустошающий тело и душу голод. Усталость. Почти полная обессиленность.
Старшина знал дорогу, он провёл год на точке. Но на плоскогорье могли и заблудиться ночью. Не буду живописать детально. Врать не буду – страшно и одиноко. Старшина начал бормотать: «скоро огни роты», но не слишком уверенно.
Я огни видел по всем сторонам горизонта, они дрожали. Так впервые я узнал прелесть зрительных галлюцинаций.
Сколько километров по серпантину и плоскогорьям до роты не знаю. Примерно думаю 10—15. _..
Приближался рассвет. И вдруг они с шофёром заорали: «Огни, огни!!» Действительно, это был свет окна казармы (кухни). Двинулись вперёд бодрее и вдруг огни исчезли. Чувство отчаяния охватило нас, но все молчали. Это была небольшая лощина – спуск перед последним подъёмом и вскоре огни возникли вновь. Ура!!!
Никто нас не встречал, хотя была добрая традиция встречать подобных безголовых компотом.
Никто не знал об этом ночном переходе. Связи с деревней не было. Последние несколько сотен или десятков метров никто не мог передвигаться вертикально. Ползли гуськом.
Вползли на кухню. Дневальный спал как дитя, обнимая автомат и никому не мешал и ему не мешали. В обычных условиях дневальный без автомата; только штык-нож карабина, а здесь особый режим (усиленная охрана спокойного сна дневального).
Котлы из-под каши, залитые водой для отмывания, стали большой удачей. На стенках котла была каша… •
Больше не помню абсолютно ничего. Уснули, свалившись на кухне. Благо, там было тепло.
Год в горах – время словно застыло. Каждый день одни и те же лица. Если б только лица – были и рожи.
Группировка, например, с вожаком и подхалимами. К ночи лучше не вспоминать.
Впрочем, однообразие жизни в высокогорной точке иногда нарушалось запоминающимися эпизодами.
Главный из них – это случай в столовой, но об этом позже.
Отдельная рота, куда я был прикомандирован, была, в основном, из старослужащих (3 года службы).
Я прибыл к Новому Году. Заносы на дорогах отрезали «точку» от остального мира. Пейзаж унылый и одновременно грозный – бесконечные цепи гор.
Только Арарат из двух вершин всегда выше пелены облаков, закрывающих Араратскую долину. Араратская долина – это Армения, а Большой и Малый Арарат и часть долины оттяпаны Турцией. За той стороной и надо было наблюдать не визуально, конечно.
Какие развлечения были? Никаких. Правда, всю зиму после отбоя в казарме крутили (смотрели из коек) один и тот же фильм. Авто связи с Большой землёй зимой не было. Крутили и задом наперёд, и произвольно чередуя части и т. д. Самое смешное, что я не помню, как и все, ни одного кадра из него.
В Красном уголке была гармонь 2-х рядка. Я на своей радиостанции в Автофургоне подбирал мелодии, пытался играть одновременно левой и правой рукой.
Мрачный капитан – начальник «точки» (А чего ему веселиться – он явно был умным мужиком), изоляция от мира достала и его. Он избавил нас от всяческих армейских ритуалов, изнуряющих людей. (Вечерние и утренние поверки, гауптвахты, отбой по команде и т.д.). Не говорю уж о муштре. После дежурства – свобода.
Прямой начальник, лейтенант, зелёненький только из училища, почему-то заигрывал с нами. С ним было уютно. Ходили в Пещеры стрелять из его пистолета. Славный парень.
Разнообразие вносили грозы, особенно зимние. Тучи накрывали всё вокруг. Вся аппаратура в металлических автофургонах и, когда источник разрядов рядом, грохот непередаваемой силы. Старослужащие бросали своё боевое дежурство и выбегали из фургонов в соседний домик, стоящий рядом. По моим понятиям в металлическом заземлённом фургоне безопасней, но этот грохот за пределами того, что может выдержать человек.
Спускались на лыжах в базовую деревню, где армяне брали в стирку бельё, обратно – спиртное.
Меня предупреждали, что ни грамма в деревне перед подъёмом не употреблять. Я всё- таки, утоляя жажду, допил вино из кружки и едва добрался до казармы. Сердце выскакивало. Отдыхал лёжа на снегу. Правда, встретили меня примерно за километр по традиции с компотом, за что я до сих пор благодарен сослуживцам. А армянскую чачу выпить – это просто беспримерный подвиг. Старослужащие, чтобы не попортить аппаратуру, пили это пойло над тазиком.
Итак, событий почти не было. Я придумал себе поездку в Нахичивань, к зубному, вернулся со справкой и без зуба. Помню, зашёл в чайхану, гудящую от мух. Сел за столик. Когда мои соседи взмахивали ладонями, то в вазочках вместо чёрной шевелящейся массы, появлялся белый сахар. Никому это не мешало.