и родина от родины – далече.
И не напрасно оперились плечи,
и все на свете – голод и любовь.
И есть для глины с окнами речными
строительная сладкая слюна.
Две родины, и море между ними.
Две родины и ласточка. Одна.
«Я здесь любил, когда земля кончалась…»
Я здесь любил, когда земля кончалась.
Посмотришь в небо – та же синева.
Где молодая лошадь повалялась,
там долго пахнет лошадью трава.
Да повториться этот день невечный,
когда горох зеленый сахарист
и пахнет виноградом огуречный
ворсистый и почти кленовый лист.
И косогор в золотоносых дырах.
И перебор пространства на полях.
Картошка, как положено, в мундирах.
Собака, как положено, в репьях.
Заморозки
Там, где к теплу пробирался любовник,
в грядках круша золотую слюду, —
в десять рядов перекроет крыжовник
зону запретную в голом саду.
С кем ты была напоследок, погода,
кто тебе ночью в подмышку дышал?
Видишь, земля побелела у входа
в тысячелетний семейный скандал?
Мерзлой травы звероватая шерстка
ноги натрет – и от слез не поймешь,
как в темноте открывается фортка
теплым нутром в окаянную дрожь.
Спи, говорю. Ты всю ночь улыбалась.
Ревность мою обложили поля.
Будто погода во сне проболталась —
И от любви побелела земля…
«Внесла лубяное белье —…»
Внесла лубяное белье —
на улице похолодало.
А холоду все-таки мало
на вечное время мое.
Тоска раскидала тряпье —
до смерти меня целовала.
А как мне любви не хватало
на грешное время мое.
С вокзала кричит воронье —
по крику дойдем до вокзала.
На горле платок завязала —
кончается время мое.
«Залетает снег в окно…»
Залетает снег в окно.
А закрыть не смею.
Было в комнате темно.
Стало посветлее.
Лишь глаза твои черны,
но красно от печки:
от стены и до стены,
от окна до речки.
«Дождь отрада, дождь отрава…»
Дождь отрада, дождь отрава.
В луже корчится окно.
Заболело сердце справа,
значит, все же есть оно…
Просто снегу было мало, 
