Юрий Христинин – У самого края (страница 5)

– Значит, Василий Васильевич, – в который раз скучным голосом спрашиваю я, – несмотря на то, что вы живете прямо над квартирой Назаренко, и даже были в этот вечер в своей квартире, вы все-таки ничего не слышали?

– Не слышал, – сухо отвечает он. – Я в чужие дела нос совать не обучен. Так что не обессудьте, ничего я не знаю, ничего не ведаю.

– Но возможно вы видели, как кто-нибудь из супругов Назаренко пришел в тот вечер домой? Или наоборот, вышел из дому?

– Я ничего не видел. Ничего не знаю.

– А как жили между собой Назаренко?

– Не знаю.

– Говорят, Георгий Стефанович в последние годы злоупотреблял алкоголем?

– Не знаю. Ничего не знаю.

– А где вы работаете, Василий Васильевич?

– Ничего я не знаю, – автоматически отвечает он с нескрываемой неприязнью в голосе, но, вдумавшись задним числом в суть вопроса, спохватывается: – Извините, на шестнадцатой автобазе. Главбухом.

– Что ж, Василий Васильевич, – вздыхаю я, – идите, вы свободны. Откровенно говоря, не завидую я вашим коллегам.

– Это почему? – поворачивает он голову на тонкой шее.

– Не знаю. Ничего я не знаю.

Недоуменно пожав плечами, он выходит из кабинета участкового, где я временно обосновался. Он ушел, вполне уверенный, что избежал серьезных неприятностей, и что его наверняка хотели «втянуть» в какую-то скандальную историю.

Тоже мне типчик!

Бессонная ночь и поведение этого стареющего дурня приводят меня в раздражение, и я, чтобы успокоиться, поднимаюсь со стула, прохожу взад-вперед по кабинету.

Обычно я предпочитаю вести беседы со свидетелями в привычной для них обстановке – на работе, дома. Там люди, как правило, легче идут на разговор, быстрее раскрываются – в том, видно, им родные стены, как всегда, помогают. Но на сей раз я изменил своему правилу: апартаменты участкового находятся по соседству с домой, где имело место преступление. Тяжесть же его была столь огромной, что я и так рассчитывал на полное взаимопонимание со стороны собеседников.

Мой помощник – участковый уполномоченный лейтенант Васильков – оказался толковым парнем. Он быстро, в коротких и точных словах обрисовал мне всех, кто живет в одном подъезде с Назаренко, обеспечил их явку. И вот теперь я сижу за его столом…

Успокоившись немного, открываю дверь:

– Пожалуйста, следующий!

Входит уже знакомая мне Анна Ивановна. Под глазами у нее – синие круги страха. Но пришла она ко мне, насколько я понимаю, вовсе не для того, чтобы сообщить нечто новое: все, что знала, она выложила еще вчера в управлении. Сегодня же она поставила целью кое-что разузнать у меня.

– Ах, боже мой! – воскликнула она. – Неужели вы так и не найдете, кто убил Светочку?

– Во всяком случае мы очень постараемся сделать это, – холодно отвечаю я. – А теперь вспомните, пожалуйста, дорогая Анна Ивановна, ровно четыре дня тому назад, то есть седьмого августа, не слышали ли вы в квартире соседей каких-либо подозрительных, либо просто необычных звуков?

– Нет, не слышал, – скороговоркой отвечает она. – А как по-вашему, какой-такой подлец убил Светочку? Я лично думаю, что это сделал он сам, изверг Назаренко. Вечно, знаете ли, пьяный, как зюзя, омерзительная такая личность! Да еще и Светочку заставлял пить с собой за компанию, а у нее, знаете ли, такая больная печень…

Про печень и зюзю я уже слыхал и потому поднимаюсь с места, всем своим видом показываю Анне Ивановне, что считаю наше свидание оконченным.

– А что же все-таки будет тому, кто убил Светочку? – не понимает моего настроения, упрямо продолжая сидеть, посетительница. – Я бы повесила его прямо на базарной площади. А вы?

– Вполне солидарен с вами, – отвечаю я и протягиваю ей руку. – До свидания, Анна Ивановна, мы весьма благодарны вам за бдительность и помощь. Если понадобитесь, мы вас побеспокоим.

Она неохотно протягивает мне руку, поднимается со стула. Чувствую: мое поведение ей не нравится. Но в дверях она снова останавливается, открывает широко глаза:

– Боже мой! – патетически восклицает она. – А вдруг ее убил кто-нибудь из жильцов нашего дома? Как полагаете? Я бы вам очень рекомендовала учесть это вариант!

– Учтем, обязательно учтем, спасибо за хороший совет, – провожая, я даже слегка подталкиваю ее к двери, взяв под локоток. – Вы только не волнуйтесь, сделаем все, как надо. Следующий, пожалуйста!

Передо мной – невысокого роста мужчина с коротко подстриженными аккуратными седыми усиками и двумя рядами орденских планок на сером пиджаке.

– Александрович. Это – фамилия. А зовут Сергеем Петровичем, – отрывисто представляется он. – Знаю, молодой человек, отлично знаю, что вас интересует. Сам был четыре года народным заседателем. Готов незамедлительно сообщить вам сведения, которыми я располагаю.

– А вы ими располагаете?

– Да, располагаю, – скромно, но с гордостью в голосе произносит он, пожимая плечами. – Иначе я просто не стал бы отнимать у вас столь драгоценного времени. Итак, вас интересуют события вечера седьмого августа?

– Вы, кажется, угадали.

– В таком случае, хочу поставить вас в известность, что в интересующий вас вечер в квартире Назаренко была попойка.

– Откуда вы об этом знаете?

– Я живу аккуратным образом под ними, – усмехается Александрович, – хочешь-не хочешь, а принужден слушать то, что в их квартире происходит. Уши ватой, знаете ли, не приучен затыкать.

И слава богу, что не приучен! Хоть один что-то слышал… Я вопросительно смотрю на него. Мужчина устраивается на стуле поудобнее.

– Вы позволите, я произведу курение? – и, не дожидаясь моего разрешения, достает из кармана пачку старомодного «Казбека». – Не могу, поверите ли, отвыкнуть. Хотя сейчас в шестьдесят пять лет негрешно и отказаться от данной губительной привычки. Поверите ли, сердчишко начало пошаливать, давление прыгать… У вас с давлением, надеюсь, все нормально? Это хорошо, молодой человек.

Он с наслаждением закуривает, а я предусмотрительно подсовываю ему пепельницу.

– Так что же у них было?

– Да-да, – спохватывается он. – Что было? Попойка, молодой человек. Они шумели, ругались. Балконы у них и у меня были открыты, а я несколько раз выходил курить, и все, поверите ли, слышал. Она упрекала его в постоянном пьянстве, а он кричал, что скоро убьет ее.

– Не припомните, в каких именно выражениях?

– В каких? Позвольте, позвольте… Да, он кричал, что непременно убьет ее, и ему за это ничего не будет, так как он принимал активное участие в Великой Отечественной войне. Потом… Ну, потом что-то не вполне цензурное… Глупости, словом.

– Глупости, – со вздохом соглашаюсь я, начиная понимать, что супруг, кажется, во всем случившемся невиновен. – Но почему же ничего не слышала их другая соседка, Анна Ивановна?

– Ха! – иронически усмехается Александрович. – И что эта уважаемая дама могла слышать? Для того, чтобы слышать, надо находиться, как минимум, неподалеку от места, где идет разговор. А все наши пенсионерки в погожие вечера вон за тем столиком, в дальнем углу двора юбки протирают, жир в задах наращивают, да нам, грешным, кости перемывают… В лото режутся до поздней ночи, а их кавалеры за другим столом «козла» забивают. Они на крышку даже лист железа приколотили, чтобы больше шума от каждого удара было.

– Жилец снизу тоже забивал «козла»? Ваш сосед?

– Все мы в одном подъезде – соседи… Но вообще-то он – из другой породы. Он ведь пока еще даже работает. И, по-моему, – Александрович доверительно наклоняется к моему уху, – по-моему, работает он не совсем благородно.

– Это в каком же смысле? По женской части слаб, что ли?

– Ворует! – убежденно восклицает Александрович, – наблюдая, какое впечатление его вывод произведет на меня. – Он всех знакомых талонами на бензин за полцены обеспечивает! Где он их берет, те талоны, как вы считаете? Не сам ведь печатает!

Я пожимаю плечами и делаю пометку в блокноте: не мешало бы, в самом деле, попросить ребят из службы БХСС, чтобы проверили подпольную хозяйственную деятельность главбуха.

– В тот вечер, кроме голосов самих супругов Назаренко, не слышали ли вы голосов, принадлежавших третьим лицам? Были ли, короче говоря, у ваших соседей гости?

– Не, – выдыхает с некоторым огорчением Александрович. – Чего не слыхал, того сочинять не стану. По-моему, они были вдвоем.

Оформив протокол, громко читаю его и даю Сергею Петровичу на подпись:

– Ознакомьтесь, пожалуйста.

– Зачем же? – удивляется он. – Вы читали – слушал я вас внимательно. Все так и было, как вы записали.

И ставит внизу размашистую огромную подпись. Я тут же невольно улыбаюсь: почему это у людей маленького роста всегда длиннющие, с удивительными хвостами и экзотическими росчерками подписи? Возможно, в этом сказывается их стремление к некоему самоутверждению, желание хоть в чем-то доказать свое несомненное превосходство над другими смертными.

– Следующий!

– Следующий!!

– Следующий!!!

На последний мой призыв входит сам лейтенант Васильков. Он смотрит на меня глазами, цвет которых целиком и полностью подтверждает справедливость носимой им фамилии, и говорит:

– Все, товарищ подполковник! Больше никого нет.

– Разве мы опросили всех, кто живет в одном подъезде с Назаренко?

– Всех взрослых, – подтверждает он. – Тринадцать квартир.