Юрий Христинин – У самого края (страница 4)

– Скорее всего, смерть наступила в результате удара ножом, – негромко говорит Субботина, – а утопление уже посмертно. Но пока об этом говорить с уверенностью рановато.

Зато о причинах смерти женщины она высказалась куда более категорично.

– Ее задушили, – Субботина указала на темно-коричневое пятно, растекшееся по всей окружности шеи. – Причем, скорее всего, сделали это просто руками…

Последний факт проливает некоторый свет на происхождение повреждений одежды, на необычное положение трупа.

Уже через пару часов я счел возможным отправить оба трупа в городской морг. Мы распахнули окна, и вечерний свежий воздух хлынул в комнаты, постепенно вытесняя удушливый запах, от которого лично у меня кружилась голова и постреливало в висках.

Ненадолго мы с Зайцевым вышли на лестничную клетку. Иван Николаевич присоединился к нам, достав из кармана порядком измятую пачку «Астры»:

– Угощайтесь.

Он всегда угощал нас своими дешевыми, «термоядерными» сигаретами, но я не помню случая, чтобы кто-нибудь взял предлагаемую ему от чистого сердца отраву, которую сам Солодов, впрочем, всем другим отравам на свете.

– Спасибо, – ответил я. – У меня свои, «Стюардесса».

Мы молча задымили.

– Ну, – спросил негромко Солодов. – Что думаешь?

Я пожал плечами:

– Рано думать, ничего ведь пока неизвестно. Одно несомненно – факт преступления перед нами.

– Да, – согласился прокурор, – это верно. Ну, раз уж ты на него волею судеб вышел, прошу тебя и заняться делом вместе с нашими следователями самым основательным образом. С твоим начальством я договорюсь, не беспокойся. Только смотри: здесь, сдается мне, немало сомнительных вещей, чтобы они тебя не ввели в заблуждение.

– Попробую, Иван Николаевич.

Солодов кивнул большой седой головой:

– Попробуй, мил друг, всенепременно попробуй. Главное – мелочей не упусти. Ну и мы со своей стороны, конечно, вовсю стараться будем…

Он уехал и увез с собой Субботину. А мы остались – продолжать работу, которой, судя по всему, в ближайшие часы конца не предвиделось.

На кухне мы обнаружили стоявшую на столе пустую бутылку из-под водки и два стакана. На тарелке – остатки рыбных дешевых консервов в томате, высохшие до степени подметки. В холодильнике еще полбутылки и кастрюля с супом.

Не менее старательно ползал молчаливый Железнов по полу, пытаясь высмотреть сохранившиеся следы возможного преступника, если таковые, разумеется, существовали в природе.

Но следы эти, как ни странно, на практике находятся гораздо реже, нежели в кинофильмах. В случаях же, когда сделать это все-таки удается, следователю легко быть умным. Узнав, к примеру, что длина обнаруженного следа равна двадцати семи сантиметрам, он умножает эту цифру на семь и с непередаваемым апломбом сообщает: «Рост преступника составляет сто восемьдесят девять сантиметров, либо что-то около этого». И все случайные зрители улыбаются с одобрением и восторгом: «И как это удалось определить современному детективу?!». Они не предполагают, что вся заслуга тут – в хорошем знании школьной таблицы умножения.

А вот мне почему-то всегда не везет! И сейчас по потной физиономии Железнова я прекрасно понимаю: опять двадцать пять! Опять – «реальных следов преступления не обнаружено».

Но Железнов продолжает неутомимо ползать уже по ковру, и вдруг понимаю, почему на брюках этого унылого неразговорчивого человека всегда образуются пузыри на коленях. Это, если только так можно выразиться, профессиональное заболевание его брюк…

– Продолжаем работу, – огорченно говорю я. – Давайте осматривать документы и вещи. Надо непременно установить, похищено ли что-нибудь из квартиры.

Время, кажется, уже перевалило за полночь, но нервы до предела напряжены и спать не хочется. Упаковав и приготовив для лабораторного исследования посуду на кухне, мы переходим в зал.

Зайцев в течение нескольких минут своим универсальным ключом открывает замки на шкафах, ящики письменного стола.

– Порядок! – говорит он. – Поехали дальше!

От статистического обследования мы постепенно переходим к динамическому – сдвигаем с места отдельные вещи, перекладываем предметы. Работаем как самые настоящие грузчики – буквально в поте лица.

В одном из ящиков стола я вижу небольшую шкатулку, которую и открываю. Пять золотых обручальных колец (откуда, скажите, у нас взялась эта мода – собирать золото «на черный день»? Ведь любая беда, даже всенародный голод не приходят сразу – с завтрашнего, скажем, дня. Сначала исчезает одно, потом другое). Свернутая вдвое пачка денег. Вместе с понятыми пересчитали – четыреста семьдесят пять рублей.

Понятые, кстати, два старика, убитые горем и растерянные. Ловлю себя снова на мысли: они не понимают, для чего нам в подобной неприятной ситуации понадобилось пересчитывать чьи-то деньги…

– Послушай, Анатолий, – спрашиваю я, – ящики все были на замках?

– Все до единого!

Это уже для меня странно. Если здесь имело место убийство, то преступник, наверное, попытался бы взять хоть что-либо из квартиры «на память» о своих жертвах. Ведь в шкатулке – золото, деньги. А, судя по всему, ящики никто даже не пытался вообще открыть…

К шести утра мы заканчиваем работу. Железнов молча собирает свое криминалистическое хозяйство, а мы с Зайцевым смотрим красными, как у белых кроликов, глазами друг на друга: мы не обнаружили в квартире ровно ничего сколько-нибудь достойного внимания.

Опечатать квартиру – дело одной минуты, и мы усаживаемся в машину, катим прямиком на работу.

– А что, Анатолий, – интересуюсь я, опять же единственно ради того, чтобы хоть что-нибудь говорить, – твой арабский коньяк с тобой?

Анатолий молча щелкает замком «дипломата» и протягивает мне пузатую бутылку с яркой этикеткой. Я беру ее в руки, разглядываю наклейку, даже зачем-то нюхаю металлическую крышку. И отдаю назад.

– Ну вот, – усмехается капитан. – Оба, значит, посмотрели, а пить так и не стали.

– Ничего, Толя, – успокаиваю я его. – Ты обязательно сохрани эту бутылку. Как только покончим с сегодняшним делом, так сразу ее и усидим. Всю усидим, до последней капли.

Зайцев кивает в знак своего полного согласия и снова прячет бутылку в «дипломат». В тишине машины громко щелкают два замка.

РАЗБИТАЯ ВЕРСИЯ

Когда я был еще мальчишкой и зачитывался знаменитым «Золотым теленком» Ильфа и Петрова, мне особенно запомнился там один эпизод. Помните, как толпа окружила в городе лжеслепого Паниковского? Над ним уже совсем была десница Закона, как Остап Бендер, обрядившись в милицейскую фуражку с гербом города Киева, решительно врезался в толпу.

– Вот этот? – сухо спросил Остап, толкая Паниковского в спину. – Этот самый, – радостно подтвердили многочисленные правдолюбцы. – Своими глазами видели. Остап призвал граждан к спокойствию, вынул из кармана записную книжку и, посмотрев на Паниковского, властно произнес: – Попрошу свидетелей указать фамилии и адреса. Свидетели, записывайтесь! Казалось бы, граждане, проявившие такую активность в поимке Паниковского, не замедлят уличить преступника своими показаниями. На самом же деле при слове "свидетели" все правдолюбцы поскучнели, глупо засуетились и стали пятиться. В толпе образовались промоины и воронки. Она разваливалась на глазах. – Где же свидетели? – повторил Остап. Началась паника. Работая локтями, свидетели выбирались прочь, и в минуту улица приняла свой обычный вид.

Казалось бы, почему имело место подобное странное явление? Откуда, из каких темных и мутных перекрестков и перекатов истории пришла к нам боязнь быть свидетелем по делу, а то и просто дать показания, которые могут оказать реальную помощь следствию?

К сожалению, она откуда-то все-таки пришла и уходить назад почему-то не намерена, несмотря на то, что в правовом государстве, которое мы созидаем в поте лица своего, правовой статус свидетеля будет еще выше.

Но что уж греха таить! Один руководитель предприятия подозрительно косится на своего подчиненного, проходившего свидетелем по делу, и в его глазах так и светится невысказанное: «Откуда это ты, голубчик, видел в половине второго ночи пьяную драку на городской улице? Небось, и сам с дружками в каком притоне или подворотне пьянствовал, сам хорош, сам гусь лапчатый…»

А вот одна бабушка как-то сказала мне вполне честно и откровенно:

– И-и-и, милок, ничего-то я не помню, о чем ты меня пытать изволишь. А то и вспоминать не хочу, тоже правда. Еще чего, по своей стариковской тупости выложу, а они-то мне в бок ножичка и дадут, ножичка-то в бок…

Ладно, то была бабуся, и я ей вполне прощаю. Тем более, что в свое время она в гимназиях не обучалась. А вот как быть с теми, которые обучались? И даже не в старых гимназиях, а вполне современных и респектабельных институтах, университетах, академиях даже? Почему им приходится втолковывать прописные истины, чуть не на коленях умолять обещать, «гарантировать безопасность»? Да потому что есть еще среди нас люди, ко всему равнодушные и закостенелые.

Убили? Ну и что из того? Не меня ведь – знакомую… Обокрали? Ладно. Не меня же – соседа…

И вот передо мной – тип из этой самой породы. Наверное, у себя на работе он слывет человеком уважаемым и достойным всяческого доверия, пишет стенгазету и выступает на партийных собраниях. А вот передо мной он – неразговорчив, колюч и насторожен – человек, сам себя превративший в некое подобие ржаного, заплесневелого сухаря, который нипочем не размочить даже в крутом кипятке, ни за какие деньги не размочить!