Юрий Христинин – У самого края (страница 6)

– А их в подъезде пятнадцать. По три на этаже. Опросили тринадцать. Где еще одна? – интересуюсь я, впрочем, без всякого энтузиазма.

– Ерунда, – отвечает Васильков, – для вящей убедительности даже рукой махнув. – Не представляет никакого интереса. На самом первом этаже живет гражданка Барварина. Она ничего не могла слышать или видеть.

– Старуха?

– Да нет, наоборот, только она сейчас на море укатила, – отвечает Васильков. – Уже несколько дней назад. Соседи говорят, что в Сочи, но точно этого никто не знает. Оттуда же я ее вытащить не могу?

Я киваю в знак согласия головой, складываю в папку бумаги, и чисто механически интересуюсь:

– А когда же она все-таки уехала?

– Дня четыре назад. Во всяком случае, до всех этих… событий.

– А что она за человек?

Участковый смеется:

– О, это человек из песни! Знаете, есть такая русская народная – «Молодая вдова в хуторочке живет»?

– Вдова? – вежливо поддерживаю я разговор с офицером. – И вправду молодая?

– И даже красивая. Тридцать два года, помоложе вас будет. Вышла лет семь назад замуж за одного отставного полковника, которому, разве что, в дочки годилась. Вселилась в эту его квартиру. Лет пяток назад возлюбленный супруг повелел ей долго жить, а сам отошел в лучший мир.

– Наверное, он сделал это, не имея на теле ни единого, свободного от рогов и рожек места, – смеюсь я.

– Это уж как пить дать. Тут сомневаться не приходится. Очень общительная дамочка.

– Жаль.

– А что ей было делать? – вскидывает ресницы Васильков. – С этим дедком чай по вечерам пить, да его воспоминания о Семене Буденном слушать, а самой по ночам холодный душ принимать, да? В девицах, будучи замужем, остаться?

– Не будьте циником, лейтенант, – зеваю я. – Впрочем, ты меня неправильно понял. Жаль, что она все-таки укатила. А то бы зашли в гости, познакомились.

Васильков смеется:

– Это можно, она гостям всегда рада. Даже мне. Как прикатит – сразу вам позвоню.

На том и кончился опрос свидетелей. Мало он мне дал, очень и очень мало!

– Почти ничего, – задумчиво подводит итог моей вылазке Иван Николаевич. – Что ж, так тоже бывает…

Он смотрит отсутствующим взглядом в угол кабинета, потом берет со стола пачку «Астры», протягивает мне:

– Одолжайся.

– Спасибо. У меня свои. «Стюардесса».

Мы молча дымим в течение какого-то неопределенного промежутка времени, а потом Солодов поднимается с кресла:

– Вот помню, – говорит он, – сразу после войны тоже довелось расследовать одно дело об убийстве. Женщину убили. С месяц, поверите ли, вертелся вокруг да около, пока…

Он глубоко затягивается и начинает кашлять. А я незаметно вздыхаю: опять начались воспоминания! Любит, ох как любит наш прокурор ссылаться на «дела давно минувших дней». Но что поделаешь, слушать надо!

– Пока, – успешно справившись за пару-тройку минут с приступом кашля, продолжает Иван Николаевич, – пока не установил, что из ее квартиры убийца все-таки взял одну-единственную речь.

– Какую же? – без особого интереса, из чистой вежливости спрашиваю я.

– Фотографию он взял, сукин сын! Ее фотокарточку! Ну а потом, как только это явленьице было мною установлено со всей очевидностью, остальная операция, сам понимаешь, заняла считанные дни. Живо нашелся отвергнутый убитой ревнивец. Офицер бывший, трофейный «Вальтер» в дело пустил, подлец…

Он снова умолкает, что-то сосредоточенно чертит на листе бумаги и говорит:

– Послушай, Андрей, – спрашивает, как бы, между прочим. – А все-таки какова твоя рабочая версия.

– Убийство.

– Только и всего? Мне почему-то кажется, что больше… Убийство с последующим самоубийством. Пили вместе, потом поскандалили. Потом он ее задушил. И, напугавшись содеянного, покончил собой.

Солодов резко откидывается на спинку кресла, снова закуривает. В кабинете становится совершенно сизо от дыма.

– Можно, – не выдерживаю я, – открыть окно.

– Ага, – отвечает он равнодушно. – Давай-ка мы с тобой, Нечаев, коротенько проиграем твою версию. Значит, ты – Георгий Стефанович. Ты только что убил жену. Входи в его шкуру. А я буду задавать вопросы. Поехали?

Это – один из любимейших приемов Солодова, его знаменитая «игра». И, несмотря на кажущуюся простоту, она частенько приносит немалую пользу в наших делах. Потому я и киваю головой в знак согласия.

– Начали?

– Да.

– Итак, ты задушил жену. Решаешь покончить собой. Твои действия?

– Иду на кухню и допиваю водку. Для храбрости, как все в подобных случаях. Оттуда топаю в ванную комнату.

– Стоп, братец кролик! Почему это в ванную? Почему ты не можешь совершить задуманного в зале или спальне?

– Рядом с покойницей? Покорнейше вас благодарю. Да, может быть, мне неприятно даже после смерти лежать рядом с ней? Мы ведь и при жизни давно спали в разных комнатах, до такой степени она мне осточертела! Если бы я скрылся с места преступления, поверьте совести, ее фотографию не взял бы, даже под угрозой смерти!

– Вполне допускаю. Но почему тебе понадобилась именно ванная комната? И почему ты напустил в ванну воды?

– Напустил, чтобы дело было вернее. Если удара ножом окажется недостаточно, захлебнусь.

– А почему орудием совершения преступления ты выбираешь именно нож?

– Ружья у меня нет. К сожалению, в обществе охотников и рыболовов не состою.

– Все-таки, может быть, веревка для тебя оказалась бы надежнее?

– Я – ветеринар, следовательно, ножом пользуюсь лучше, нежели веревкой. Мне ведь приходилось и препарировать, и забивать животных. Кроме того, прошу не забывать, что я уже в достаточной мере пьян.

– Так, так. Довольно логично. Значит, – Солодов решительно выходит из «игры», – значит, ты выдвигаешь в качестве основной своей версии убийство?

– Да, пока во всяком случае. Вспомните показания свидетеля: Назаренко открыто угрожал жене убийством.

Солодов улыбается:

– Да, об этом я совсем забыл. Но только ведь никак нельзя сбрасывать со счетов одну старую истину. Бояться следует не того, кто публично вопит «Держите меня, я сейчас зарежу этого человека!». Бояться надо того, кто идет тебе навстречу, молча, но с ненавистью в глазах. Этот может и зарезать.

– Не сбрасываю со счетов и подобный вариант. Впрочем, честно признаюсь, считаю наш разговор пока что беспредметным: эксперты до сих пор не сказали своего последнего слова.

– Да, – поднимается Солодов, – пойдем-ка мы в порядке прогулки наведаемся к Железнову. Он хвалится, что нашел в квартире Назаренко великое множество самых разных отпечатков. Посмотрим?

Железнов только молча кивает головой в ответ на приветствие. Мы усаживаемся и начинаем старательно разглядывать сильно увеличенные и усиленные отпечатки пальцев. Сначала – несколько эталонных – они взяты у трупов. У мужа – самый простой завитковый узор, у жены – так называемая «улитка».

Железнов, дав нам волю полюбоваться ими, заменил снимки новыми. И я уже без всякого эксперта безошибочно определяю: это – его, а то – ее. Но вот передо мною появляется третий вариант отпечатков – спираль.

– Откуда? – спрашиваю.

– С дверной ручки в ванную.

– Чей?

– Капитана Зайцева. Таких много.

Я тяжко вздыхаю: вечно Зайцев оставляет свои пальчики там, где они совсем нежелательны! Иван Николаевич, понимая мое возмущение, сочувственно улыбается.

– А это чей!? – теперь я вижу отпечаток с новым видом рисунка папиллярных линий большого пальца – изогнутая петля.

– А этот – ваш, – коротко и убийственно вежливо отвечает Железнов. – С поверхности шкафа. Таких тоже много. Еще больше, чем зайцевских.