Юрий Христинин – У самого края (страница 2)
Я победно смотрю на дежурного и участливо подсказываю:
– С того самого момента, как вы пришли в милицию. В чем конкретно она отказалась вам помочь?
В глазах дежурного мелькает нескрываемое удивление: во дает, дескать, товарищ подполковник!
Но женщина не в состоянии разделить его чисто профессионального восторга, она просто кивает головой.
– Да, в милицию, – подтверждает она почти безразличным усталым голосом. – А они там только что надо мной не посмеялись. Вот я и пришла к вам, к начальству. Я же чувствую, знаю: случилось что-то очень плохое…
Она вскакивает и немедленно ударяется в слезы. Мы усаживаем ее, снова даем воды.
– Ну, – спрашиваю я, – так что же было дальше?
И она начинает рассказывать.
Довольно сбивчиво и непоследовательно, но каждый из нас, слушателей, достаточно приучен к подобной манере повествования. И потому лично я достаточно быстро вылавливаю в словесном потоке посетительницы то самое рациональное зерно, которое, как ни странно, заставляет всерьез насторожиться.
А дальше выясняется вот что. Сидящая перед нами женщина – Анна Ивановна Когтенко – живет в одном из старых многоквартирных городских домов: когда-то именно с них начиналась застройка нижней части нашего краевого центра. С тех пор прошло лет двадцать с большим хвостом, и, естественно, что получившие в них тогда квартиры жильцы ныне подошли к тому возрастному рубежу, когда надо выходить, что называется, на заслуженный отдых. Наверное, в любом городе есть такие дома, населенные чуть ли не сплошь одними пенсионерами и людьми преклонного возраста…
Так вот: по соседству с Анной Ивановной – одинокой женщиной с несложившейся семейной судьбой – живут муж и жена Назаренко, Светлана Александровна и Георгий Стефанович. Оба они – ветеринарные врачи, когда-то вместе трудились в научно-исследовательском институте вакцин и сывороток. Два года, как стали пенсионерами. Она – тихая и безропотная женщина, он – кряжистый, нелюдимый человек, не враг, что называется, бутылке. Две их дочери давно выросли, обе вышли замуж за офицеров и укатили в далекие гарнизоны, расположенные на самом краю света, где-то возле китайской границы.
Как жили супруги Назаренко? Довольно неважно. Муж нередко выпивал – скорее всего, у него сохранились кое-какие дружки, имеющие доступ к спирту. Напившись, он обязательно включал проигрыватель и без конца крутил на нем одну и ту же пластинку:
– Шаланды, полные кефали,
В Одессу Костя привозил…
Как только начинала звучать эта пластинка, Анна Ивановна знала: Стефаныч опять залил глаза! А о степени этого залития можно было безошибочно судить по громкости воспроизведения песни: чем громче – тем больше…
Иногда запои экс-ветеринара кончались вполне благополучно. Но нередко они перерастали в крупные скандалы: муж заставлял жену пить вместе с ним, а у нее, знаете ли, очень больная печень.
– Игнорируешь? – вопил дурным голосом Стефаныч. – Презираешь законного супруга? А кто тебя из грязи прямиком в князи вывел, забыла? Молчишь, значит? Так это же я тебя вывел, бездарь ты эдакая! Ах ты…
В результате подобного бурного выяснения отношений Светлане Александровне нередко приходилось искать временное пристанище у Анны Ивановны. Муж за ней следом никогда не ходил: побушевав в одиночестве в пустой квартире, разбив пару тарелок, он, как правило, укладывался спать, и даже на следующее утро просил у супруги прощения.
– Что и делать только с ним, не знаю, – прижимая к глазам черный платок, жаловалась соседка. – Никаких моих сил больше нет выносить этого алкоголика! Я уже несколько раз говаривала Светочке: разойдись ты с ним, Бога ради! Все равно ведь никакой жизни нет. Разменяйте квартиру – и делу конец!
– Куда уж теперь, на старости лет-то, – с грустью улыбалась Светлана Александровна. – Жизнь, почитай, прожили. Да и двухкомнатную нашу «хрущевку» разменять трудновато. Не идти же мне в какую-нибудь каморку без удобств?
Обычно тем разговоры соседок и завершались. Несколько дней потом бывало тихо, а затем все повторялось заново. И так – до самого последнего времени. А три дня назад супруги вдруг бесследно исчезли…
– Как «исчезли»?
– Ну, товарищ начальник, откуда же мне знать? Исчезли – и все! – несколько успокоилась, видя нескрываемый интерес к своему повествованию, Анна Ивановна. – Три дня в их квартире тихо, что в твоей могиле! А все боюсь: а вдруг что случилось?!
– Может, просто укатили куда? Временное примирение, знаете ли?.. Как Израиль с палестинцами? На какую-нибудь, скажем, дальнюю границу, дочек проведать?
– Какая уж там граница, господь с вами! – буквально взмолилась посетительница. – Они-то и за город вместе почти никогда не выезжали! А если уж приходилось как-то на пару дней куда-то вместе, на похороны к какой-то родственнице отлучаться, так Светочка мне ключ от квартиры оставляла – цветы поливать да рыбок в аквариуме прикармливать. Господи, а ведь он один раз в этот аквариум целый стакан водки вылил, будь им царствие небесное… Не знаю, товарищ начальник, что мне и думать? А в милиции мне знаете, что сказали? – Не волнуйтесь, мол, бабушка, в жизни всякое бывает, они непременно отыщутся. А я сразу к вам и прибежала: помогите же, люди добрые, я спать не могу спокойно! А ну, сами подумайте, три дня людей нету! Три дня…
Кажется, и в самом деле, подобный сигнал нашим коллегам из райотдела никак не следовало игнорировать. Я вопросительно смотрю на Зайцева. Тот, отводя от меня взгляд, смотрит на дежурного офицера. Дежурный – опять на меня!
– Придется, – говорю я, – видно, нам тут с тобой подумать, капитан. А вы, уважаемая Анна Ивановна, можете быть свободны. Идите, а мы постараемся сами принять необходимые меры.
Расстроенная вконец женщина уходит, с недоверием взглянув мне на прощание в глаза: не обманули, чего доброго? А мы с именинником в районный отдел милиции – туда, где она побывала совсем недавно. Благо, всего один квартал…
Заместитель начальника отдела по оперативной работе майор Сергиенко выслушивает меня с подобием улыбки на лице.
– Ну что ж, – говорит он устало, – лично я, товарищ подполковник, считаю, что нам никак не следует поднимать паники. Если начнем паниковать по поводу того, что кто-то откуда-то уехал, позабыв о своих золотых рыбках, то… Кстати, товарищ подполковник, как вы намерены проверить данный сигнал? Существует ли конституционная прикосновенность жилища, и вряд ли хозяева поблагодарят нас за взломанные двери…
Вопрос ставит меня на какое-то время в тупик. В самом деле, не подсовывать же нам «фомку» под чужие двери? Может и вправду люди уехали, а мы – тут как тут?
– Замок ломать никакой нужды нет, – вмешивается в разговор Анатолий. – Но кто, скажите мне, какая Конституция запретит нам просто заглянуть в окна квартиры Назаренко? Нехорошо, конечно, не шибко этично, но… Но если надо?
Майор снова улыбается.
– Ну, допустим, что это можно. Только их окна, судя по номеру квартиры, находятся на четвертом этаже. По водосточной трубе полезем, или как?..
И тут я не выдерживаю:
– Ну чему ты меня учишь, зачем ты меня учишь жить?
– Не надо по трубе, товарищ майор. Сейчас позвоним в ближайшую пожарную часть, пусть пришлют спецмашину. С выдвижной лестницей. Вы, поверьте мне, по ней не полезете…
– Как в романах, – снисходительно улыбается майор Сергиенко. – Ну да что же делать, надо выполнять указания начальства. Только вы уж, товарищ подполковник, не откажите поставить в известность начальника отдела. Он то же самое обязан сделать по отношению к прокурору, так что пусть уж все будет по закону.
И я звоню моему старому другу прокурору города Солодову, все еще сидящему в своем кабинете. Вкратце обрисовываю данную ситуацию. Иван Николаевич молчит, недолго, пару секунд – не больше. А потом гудит в трубку:
– Решение, полагаю, правильное. Я буду ждать результата у себя, позвоните.
– Да к чему, Иван Николаевич? Идите отдыхайте. Скорее всего, наше беспокойство безосновательно. Позвоню домой, если очень нужны будете.
– Буду ждать у себя в кабинете, – упрямо повторяет Солодов. – Позвоните сюда.
Мы доставляет огромное удовольствие окрестным мальчишкам, когда подгоняет к стене дома красную, как экзотический попугай, пожарную спецмашину. Лестница быстро и уверенно подбирается к окну квартиры Назаренко, и сопровождающий нас участковый собирается подняться по ней наверх. Но Зайцев, конечно же, опережает его.
– Я сам, – небрежно бросает он через плечо, – будучи, между прочим, уже почти на половине лестницы. – Три минуты, шеф, и мы катим по своим делам!
Но через три минуты он оглядывается на меня со странным выражением лица, машет рукой:
– Давай на лестничный марш, входную дверь я открою изнутри!
Я бросаюсь в подъезд и бегу вверх по лестничной клети, слыша, как за спиной, на улице звенит разбиваемое Зайцевым стекло.
Останавливаюсь под дверью, не в силах унять сердцебиение. И дергаю за ручку: чего это он там долго копается, мой любезный друг Зайцев?
Но вот по ту сторону двери щелкает язычок английского замка. Дверь отворяется, и из нее в нос ударяет резкий неприятный запах. Он хорошо мне знаком – так пахнут начинающие разлагаться трупы.
Я вхожу, вижу в коридоре, на полочке рядом с дверью телефонный аппарат. Подхожу к нему.
– Прокурора в известность поставлю я. Оперативную группу тоже вызову. А ты, Толя, давай-ка быстренько понятых. Желательно мужчин, с ними хлопот меньше, хоть в чувства приводить не придется.