Юрий Хоба – Я шкурой помню наползавший танк (страница 43)
По сравнению со снеговиком железобетонный столб – сверхнадёжное укрытие. Да и венчающий его фонарь уличного освещения тоже способен прикрыть от осколков дозволенных Минскими соглашениями снарядов тридцатого калибра. С виду они безобидные и даже чуточку симпатичны. Эти «игрушки» в великом множестве я видел на околице Старобешево. Их охранял от посягательств местной детворы ополченец в штатском, но с автоматом на ремне.
И тем не менее эти симпатичные творения рук человеческих способны наводить смертный ужас на людей и братьев меньших.
Пяток находящихся на моём иждивении кошек при первых же разрывах бросились врассыпную, а я машинально отступил под электроопору. Не среагировал на рукотворную грозу лишь предводитель стаи, чёрный с несколько искривленной шеей кот.
Он невозмутимо продолжал трапезничать. И, кажется, испытывал удовольствие от переполоха, по милости которого ему досталась тройная порция.
Думаю, если бы в эти минуты на улице появился прохожий, он бы обратил внимание на завтракающего под бомбардировкой кота. И, возможно, восхитился его бесстрашием.
Однако не следует приписывать животине то, чего нет. Это самый обычный зверь, который по милости войны остался бесхозным. Хозяйка, скорее всего – старушка, или эвакуировалась, или отошла в мир иной под музыку канонады.
Да и откровенное пренебрежение опасностью – всего лишь видимость. На самом деле виной всему контузия, которую предводитель стаи заработал. Он не только полностью оглох, но и получил повреждения шейных позвонков, когда был распят взрывной волной мины восемьдесят второго калибра.
Обычно под раздачу попадают те, кто нарушает правило предков «Бережённого бог бережёт» и кто проявляет излишнее любопытство. Моя землячка Ирина заинтересовалась хлопками снарядов тридцатого калибра и выглянула в окно, за которым на все голоса перекликались противоугонные системы припаркованных во дворе пятиэтажки автомобилей, однако тут же оказалась на пятой точке.
– Вот она, моя несостоявшаяся погибель, – молвила Ирина, демонстрируя завёрнутый в салфетку обрывок металла. – Доктору пришлось помучиться, чтобы извлечь эту штуковину из моего ребра. А ещё он сказал, что я родилась в рубашке.
Слова хирурга соответствуют действительности. Всё могло бы оказаться значительно печальнее, не окажись на пути железного «гостинца» двойная рама стеклопакета.
– Знать бы, что так произойдёт, ни за какие коврижки не подошла к окну, – посетовала молодая женщина. И тут же разразилась хвалебной одой в адрес доктора, который во время операции прикрыл её спиной от разлетающихся оконных стёкол, однако вложенную в конверт благодарность так и не принял.
– Я просто делал своё дело…
Что ж, скромность украшает всякого, в том числе доктора. Ведь он, в отличие от нас, смертных, не имеет права покинуть рабочее место, чтобы схорониться от бомбардировки в подвале или за ветхим штакетником.
Но в то же время не следует без особой нужды подвергать собственную жизнь риску. Как выразился по этому поводу соблазнитель снежной бабы, лучше иногда показаться смешным, чем быть убитым.
Ночь была наполнена шорохами, как рогожный мешок раками. Они скрипели друг о дружку шершавыми клешнями, булькали и никак не могли выбраться наружу. А ещё в воздухе утвердилась пьянящая свежесть. Так бывает, когда в комнату занесут ворох напитавшегося морозом белья.
Накануне ничто не сулило оттепель. Даже полуденное солнце не могло смягчить свирепую душу норд-оста. Холодный, как нож убийцы, ветер звенел о наледь тротуаров и об остов сожжённых усадеб.
Лишь ближе к вечеру небесному светилу удалось отогреть сосульки. Однако из-за норд-оста они получились кривобокие и клыкастые.
Но пришла ночь и с ней – оттепель. Хищно облетевший вначале ятаган полумесяца подернулся лёгкой паутиной, а затем и вовсе исчез в небесном омуте. И тут же потянуло оттаявшим бельём.
Чтобы удобнее слушать ночь, я спрятался под козырёк крыльца. И правильно сделал. Залп гаубичной батареи разбудил сосульки на козырьке и они, выждав несколько мгновений, вонзили клыки в тротуарную плитку у моих ног. Казалось ничего сверхъестественного не произошло. Холодный норд-ост был просто изгнан за горизонт. Однако человеку порой достаточно и такой малости. Правда, понять его едва ли сможет житель страны с мягким климатом. Ведь ему, бедолаге, не дано знать, как шуршит и чем пахнет ночь прифронтовой зоны.
Зимняя рыбалка то же самое, что и летняя. Только кастрированная. А зачехлённые во сто одежд рыбаки на льду кажутся принесенными сюда с огородов пугалами. Они настолько убого смотрятся, что возникает желание дать им милостыньку.
То ли дело утро в канун Троицыного дня, когда прибрежный камыш ещё не обрел жестяную строгость. Восседаешь под кустом серебристого лоха, весь осыпанный золотой пыльцой, чей аромат во сто раз превосходит самые изысканные духи, и ловишь щекой первый солнечный луч.
И не беда, коль в твоем садке ничего нет, кроме пары случайно забредших туда пиявок. Зато душа полна тихим восторгом и созерцанием. Скрипнула кашовка, беззвучно орудуя лопатой, проплыла в гнезде-плоту востроглазая чомга, ужик, приняв твой башмак за береговой голыш, перевалил через него и пополз дальше по своим делам.
Впрочем, зимняя рыбалка тоже сулит общение с природой. По крайней мере, так считает гражданин пенсионного возраста, с которым я разговорился на льду водоёма, дамба которого подверстана в трассу Донецк – Новоазовск.
Гражданин тоже был похож на огородное пугало. Только слегка потрёпанное. Наверное, ещё ноябрьским штормом. Или обстрелами, которые в этих местах обычное явление.
«Уж не помер ли?» – шевельнулась тревожная мыслишка.
Какой там. Рыбак на поверку оказался живее всех живых. Услышав за спиной шлёпающие шаги, выкуклил из капюшона чуток припухшее лицо.
– Вздремнул малость, – признался гражданин. – Принял из фляжки… А как не принять для храбрости. Линия фронта не за горами ведь. Слышь, как гремит без передыху… Да и благодать на пруду. Синичка песню запела, теремок на берегу в талой воде церковной иконой мерцает… Уютно на душе сделалось, забылось о войне…
Разумеется, после общения с местным философом я не побежал сломя голову записываться в клуб любителей рыбалки. Но песню синицы услышал. А ещё мне показалось симпатичным мерцающее отражение теремка и облитые солнцем прибрежные ивы.
То, что человек – существо в высшей степени эгоистичное, можно судить по фронтовым сводкам. Обязательно назовут число павших врагов (конечно, преувеличенное), укажут собственные потери (естественно, самые скромные), но нигде не найдете вы сведения о попутно погибших братьях меньших. А они, как считает защитница бездомного зверья и хирург милостью Божьей Светлана Татаринцева, огромны.
Значительное количество кошек и собак, чьи хозяева сгинули в буреломе военного времени, сегодня рыщет в поисках новых источников питания. Часть разбрелась по соседям, часть присоединилась к военным, часть рыщет по полям, где полно остатков солдатского хлеба и мёртвых.
За истекшие месяцы я проехал вдоль линии боевого соприкосновения не одну сотню километров, десятки раз предъявлял багажник нашей машинёшки на блокпостах для досмотра, где в обязательном порядке несли службу четвероногие помощники. Причём у смышленых псов, судя по всему, сложилось мнение, что проезжающие через блокпосты автомобили служат исключительно для перевозки хлебных корочек и мятных пряников.
К сожалению, не нашлось чем угостить лохматого громилу с глазами брата милосердия на въезде в Дебальцево, который принимал посильное участие в проверке документов. Космически был пуст и рюкзачок худенькой представительницы журналистской братии Елены Костюченко, с которой наши дороги пересеклись полтора часа назад на околице отбитого города. Ярко выраженная сорвиголова двадцати с небольшим лет от роду, похоже, считала, что бутерброды с колбасой брать в пекло не обязательно.
– Вы особо не огорчайтесь, – утешил пожилой ополченец в очках с линзами невероятной толщины. – Он у нас на полном котловом довольствии. Даже с походом. Как кличут… Перебрали полсотни этих самых кличек, более охотно откликается на Фугаса. А настоящая погремуха неизвестна, он ведь к нам без паспорта прибился…
Что ж, обретшие новых хозяев псы вынуждены привыкать к взятым из военного обихода именам. Как это, скажем, и произошло с лохматым волкодавом.
– Фугаса, – сказал на прощание пожилой ополченец, – чисто по-человечески жаль. Хотя и путается под ногами, однако пнуть совесть не позволяет. Прогоним, а куда он пойдет? В чисто поле? Так там и без него голодных ртов хватает. Закусывают всем, что на зуб попадётся. Зайцами, полёвками, а попадётся убитый – мимо не пройдут.
Если посадить у крыльца хвойное деревцо, то потом можно снисходительно поглядывать на бедолаг, которые в канун Нового года рыщут по ёлочным базарам. Но главное – ты до конца дней своих свободен от упреков: «Послезавтра Восьмое марта, моя мама приезжает, а ёлка до сих пор посреди комнаты торчит».
Правда, есть риск повторить ошибку жителя волновахского посёлка Еленовка. Мужик позабыл освободить маковку одолженного у вечнозелёного бора саженца от звезды. Так прошёл один год, второй, третий… Ну, а спустя полтора десятка лет дерево вознеслось на такую высоту, что впору вызывать машину с выдвижной лестницей.