Юрий Хоба – Я шкурой помню наползавший танк (страница 44)

Впрочем, насколько известно, мужик не планирует звонить по телефону экстренной службы. Да и спасатели едва ли возьмут грех на душу. Ведь разлапистая звезда теперь не просто новогодняя игрушка, а основание гнезда сорокопута-жулана.

Поэтому свою дворовую ель я не отягощаю излишествами. И потом, разве могут быть украшения лучше парочки лазоревок, телесного цвета шишек и атмосферных осадков? Порой мне даже кажется, что зелёные иглы специально нанизывают косо летящие снежинки, чтобы явить миру гармонию зимней свежести.

А в качестве дополнения к ёлке вполне достаточно столика штучной работы, сквозь ласковое покрытие которого погасшими уголками проступают кругляшки сучков. Скучавшее целый год под крышей творение кустаря-одиночки обретает возможность побывать на вольном воздухе и заодно сгодится в качестве пьедестала для вазы с яблоками, графинчика сухого вина и вздрагивающих от прикосновения озябших пальцев стаканов тонкого литья.

И конечно же, для полноты счастья остается лишь дождаться приезда сродственной души, а если повезёт – то целой дюжины, чтобы было с кем зачерпнуть певучим стаканом толику снегопада.

К сожалению, война наставила рогаток на дорогах, которыми стекались к крыльцу эти самые сродственные души. Только две, да и то проездом, прибыли к Новому году.

Но зато гости с самого полуострова Камчатка, земляки известного путешественника Фёдора Конюхова, самые что ни есть сродственные души Антонина и Пётр. Правда, Камчатка не та, лежащая за тридевять земель, а ближняя, с берега которой можно разглядеть дымки идущих к Керченскому проливу судов.

Привезли гости, помимо вязанки тарани, новогодний гостинец от Фёдора – роскошное издание репродукций его картин с дарственной надписью.

– Извини, – сказал Пётр, – книга несколько месяцев пролежала рядом с Библией под иконой Николы Мирликийского. Ждали, но ты всё не едешь…

Альбом излучал запах моря и степной полыни. Впрочем, в прибрежном селе Атманай так пахнет решительно всё. Начиная с часовенки (её Пётр возводил на пару со знаменитым путешественником) и заканчивая рассохшимся баркасом, который, словно старый пёс, доживает дни во дворе родительской усадьбы покорителя всех полюсов планеты Земля.

– Чем сейчас Фёдор занимается? – спросил я. – Не знаешь?

– Приблизительно, – рассмеялся гость, поглаживая точную копию бороды Громовержца ладонью железобетонной прочности. – Коль наш общий друг прошёл все моря-океаны, дважды побывал на Эльбрусе, можно предположить, что готовит собачью упряжку для погружения в Марианскую впадину. Там он наверняка не побывал.

Ещё одна сродственная душа – Антонина. Далеко не молода, но обаятельна. А ещё она излучает свет, который держится в безветренную погоду над полем цветущего подсолнечника.

Однако Пётр, несмотря на жесткие ладони и бороду Громовержца, лишней сигареты или чарки при жене не позволяет. Поэтому я предлагаю ему «подышать» свежим воздухом.

– Правильно, – одобрила хозяйка. – Попутно машину во двор загоните. И нам мешать не будете. Гуляйте, пока к ужину не позовём.

Словом, ждать милостыню от дам мы не стали. Воспользовавшись бесконтрольностью, я приволок под дворовую ель столик, разместил на нём яблоки, вино и сигареты, а гость благословил всё это торжественным крестом.

Отведав даров виноградной лозы, закурили. Облачка лёгкого табака застревали в еловых ветках и бороде камчадала, словно потерявшаяся паутина. Казалось, что они, а не периодически срывающийся снег издают слабый шорох.

– Я думал, у вас, на Донбассе, грохочет, как в кузнечном цеху, а оно вышло наоборот, – подивился Пётр. – В Атманае, когда низовка играет с морем, и то шума поболее.

Лучше бы гость промолчал или сказал что-нибудь другое. Впрочем, чего требовать от человека, сон которого тревожат петухи да треск ворочающихся у берега льдин.

А здесь уже не треск припая, а кашляющая очередь разбудили тишину.

– Ну вот, – виновато молвил Пётр, – накликал… Что это было?

– Война, – ответил я. И тут же уточнил: – Скорострельная пушка боевой машины пехоты. Пойдем-ка в дом от греха подальше.

– Так опасно?

– Как сказать… Иногда гостинцы и сюда залетают. Сейчас я один такой продемонстрирую.

– Подари. Соседям дома буду показывать.

– Только спрячь хорошенько. Иначе на блокпосте отнимут.

К великому изумлению, замечаю, что борода камчадала трясется от беззвучного смеха.

– Смешное вспомнил?

– Антонину. На блокпосте три часа промордовали. Антонина, чтобы согреться, термос чая выдула. Ну и подалась по малой нужде за какую-то будку. Да и скатилась колобком в окоп. Я её оттуда, как рака из норы, за ворот тащил. А как отъехали с километр, вновь на обочину попросилась. Жаловалась по возвращении: «Горсть репьёв из колгот вытряхнула. В окопе нахваталась».

– Плох твой смех.

– Пугаешь?

– Предупреждаю на будущее. Обочины уже не одну жизнь забрали. А сколько всего на минах подорвалось, только травматологам известно.

Смешинки тут же соскользнули с бороды Громовержца:

– Ты, наверное, прав, как ни печально, – молвил, баюкая в ладони розовощёкое яблоко. – Я сам, дурень старый, на блокпостах дважды облажался. С солдатом общался на русском, с ополченцем – на мове, что, мне сдается, им сильно не понравилось.

– Надо было на языке прадеда-немца.

– Кроме «Хенде хох» и «Нихтс форштевень», ничего не знаю… Хотя Антонина утверждает, что после возлияния во сне не по-нашенски лопочу. А на каком…

Завершить фразу помешала всё та же боевая машина пехоты. А сдвоенный шлепок мин о сугробы за околицей и вовсе перевёл разговор в другое русло.

– Постукивает что-то? – гадательно произнёс камчадал.

– Где?

– За калиткой.

– Соседка Ираида вечернюю пробежку совершает. С лыжными палками… Тётка не без юмора. Особо любопытным встречным жалуется на склероз: «Палки взяла, но лыжи дома забыла». А потом при этом хихикает. Бегает каждый вечер. Без скидки на погоду и бомбардировки.

– С головой у неё всё в порядке?

– Более чем. И у соседа напротив крыша тоже на месте… У которого гирлянда за окошком мерцает… Это тебе, свежему человеку, кажется диким: как можно совершать вечерний променад и наряжать ёлку под визг осколков.

– Истину глаголешь.

– А разве сам не втянулся? В километре отсюда мины хряпают, а мы с тобой грызём яблоки да за жизнь толкуем. И Антонина туда же. Слышишь, как щебечет с хозяйкой?..

Наконец скорострельная пушка угомонилась. Наверное, выпуляла весь боезапас. А может, пушкари решили больше не поганить благостный вечер чужеродными звуками.

– Погодка действительно чудо, – согласился гость. – Чистая тебе невеста во время венчания… Знаешь, – добавил после непродолжительного раздумья, – я иногда удивляюсь нашему Фёдору. Ездит, летает, плавает. Как будто есть на белом свете места краше наших…

Мы выпили за здоровье Фёдора, за предоставленную возможность наполнить стаканы тонкого литья вином и снегопадом, за дам. И конечно же – за праздник, который всякий раз приходит в твой дом вместе со сродственной душой.

Мамаев курган, Сапун-гора, Митридат, Саур-Могила в силу своих скромных размеров едва ли смогут представить интерес даже для начинающих альпинистов. Однако я затрудняюсь назвать какую-либо иную точку на земле, куда бы приносили столько цветов.

Памятные места принято готовить задолго до всеобщего праздника Победы. Уберут принесённый зимними вьюгами хлам, подстригут обмороженные стебли циркусов, заасфальтируют колдобины. Последнее особенно важно, ведь штурмовавшим огневые высоты ветеранам сегодня проблематично одолеть даже едва приметный глазу бугорок.

Так будет происходить на Мамаевом кургане, Сапун-горе, Митридате. Исключение составит лишь Саур-Могила. Чтобы освободить ступени ведущей наверх лестницы от разбитых в прах обелисков, потребуется дивизион дворников и полсотни тяжёлых самосвалов.

Тёплые ветра Азовского моря прежде срока очистили от сугробов Саур-Могилу и другие высоты Донецкого кряжа. Ошмётки снега сохранились лишь в покинутых землянках, на дне окопов и под венками, которыми укрыты могилы полегших здесь ополченцев.

Их мало. Значительно больше было осенью сорок третьего года прошлого века. По словам умершей зимой уроженки здешних мест Полины Марковны, убитых хоронили где придется: в оставленных тяжёлыми авиабомбами воронках, блиндажах и траншеях.

Земля Донецкого кряжа одинаково неподатлива лемеху оратая и малой сапёрной лопатке. Два пальца скудной почвы, а под ней неугрызимая твердь. Но убитых было столько, что каменистая почва и спустя годы продолжала пружинить под ногами.

Попытка разглядеть визуально село Полины Марковны не удалось из-за смога. Его можно принять за испарения просыпающейся земли, если бы не запах гари. Запах усиливается, когда ниспадающий поток воздуха роняет на вершину Саур-Могилы струпья сгоревших камышей. Они непрочны, как и объявленное по второму кругу перемирие.

Всё время преследуют звуки. Они меняются по мере восхождения к вершине. Лестница сплошь усыпана каменной крошкой и осколками. Вначале шепелявили хвоинки поверженных снарядами голубых елей. Они чем-то напоминают павших на поле боя воинов.

Чуть позже, примерно на середине лестничного марша, ухо улавливает лёгкий ропот. Это заплутавшие в изувеченных конструкциях мемориала сквозняки пытают выбраться наружу.

Ну а на самой верхотуре властвуют флаги. Они похожи на пришпиленных к листу неба ещё живых бабочек-махаонов.