Юрий Харитонов – Архив грядущего (страница 9)

— Но?..

— Но теперь твоя биомасса уникальна. В тебе сочетается человеческая основа и генетическая устойчивость местной фауны. Ты — гибрид.

Кира продолжила, словно зачитывая диагноз:

— Усилена терморегуляция. Ты способен впадать в подобие анабиоза при экстремальном холоде. Подкожная жировая прослойка уплотнена. Метаболизм перестроен под сжигание местных ресурсов. Возможен элементарный хемосинтез.

Дыхание изменено. Ты способен извлекать кислород из льда и минеральных соединений. Вероятно, структура лёгких модифицирована.

Ты можешь с трудом усваивать скудную местную биомассу: лишайники, подлёдные бактерии. Человеческая пища из запасов капсулы может вызывать отвращение или не усваиваться вовсе.

И после паузы добавила:

— Мутация затрагивает и мозг. Отсюда обострённые чувства. Усиленные инстинкты выживания. Возможны галлюцинации или слуховые феномены. За этим необходимо наблюдать.

Макс смотрел на свои руки. На синюю кровь, медленно впитывающуюся в металл пола.

— И что это даёт? — спросил Макс, уже чувствуя, к чему клонит ИИ.

— Это значит… ты — единственный возможный донор для синтеза полноценной питательной среды.

— То есть…

— Да, Макс. Твоя плоть — единственный способ вырастить этих детей.

Наступила тишина. Только системы жужжали слишком громко. Только пульс эмбрионов был настолько тихим даже для него, что казался воображаемым.

Макс посмотрел на свои руки. Белая кожа с перламутровым отливом. Под ней, в венах, текла не человеческая кровь. Что‑то, что могло стать основанием для всего сущего… Нового. Ключом к созданию нового мира.

— Ты предлагаешь, — настороженно спросил он, — препарировать меня? Порубить на кусочки, разделить на питательные вещества и… вырастить детей?

— Концептуально…

— И ради интереса, скольким я помогу родиться? — уточнил он с содроганием. Его всё ещё человеческий мозг не мог нормально воспринимать такую информацию.

— Предварительно семь или восемь детей, — сухо сказала Кира. — Если хочешь, я могу поточнее обсчитать все варианты…

— Нет, спасибо, — резко выкрикнул Макс. — Это неприемлемо!

Новая порция злости обуяла Макса. Он долго метался по жилому отсеку, предназначенному больше какому‑нибудь учёному, нежели ему, и не находил себе места. Потом он отыскал маск‑накидку, набросил на себя и вышел в шлюз.

— Ты куда? — уточнила Кира.

— Устранять угрозу эмбрионариуму, — буркнул Макс и язвительно добавил: — Я беспокоюсь о детишках, как… отец.

Холод не щипал, а проникал. Он вгрызался в каждую пору, в каждый сустав, в каждую частичку. Но тело Макса уже не сопротивлялось. Оно приняло Морвен. Его дыхание не испарялось: влага мгновенно кристаллизовалась на губах, превращаясь в лёгкую корку инея.

Под ногами находился ледяной коридор, выстланный изломанными костями, хрустальными осколками и чёрной, почти незаметной слизью. Он нашёл их ход и воспользовался приглашением, с лёгкостью разгребая завалы своими усиленными хитином и когтями руками.

Он шёл туда, откуда приходили звери. С одной целью — уничтожить их, чтобы обеспечить безопасность эмбрионариуму. С какой стати он вдруг обеспокоился о них? Он не понимал, но внутри поднималась жгучая волна возмущения, когда мысли заходили об возможной опасности для них.

Это странное чувство появилось после адаптации и не отпускало, будто в него вселилась частичка кого‑то другого. Частичка того существа, которое защищало свои разбитые яйца и которое Макс уничтожил первым.

Тоннели, прорытые подо льдом, петляли, сливались один с другим, а затем обрывались в бездну — огромную воронку, ведущую вниз, в глубину планеты.

Кира молчала. Или не могла говорить. Её связь с имплантом глушилась чем‑то, но похоже не помехами, а неким новым механизмом в его голове, слишком плотным для машинного восприятия. Слишком чуждым даже для неё.

Макс спустился, и тёмная, с отблесками льда пещера открылась перед ним, словно рана. Стены — не лёд и не камень, а нечто живое: пульсирующая биомасса, покрытая тонкой коркой льда, трескающейся при каждом сокращении. В воздухе плавал рой мелких существ — размером с ладонь, полупрозрачных, с кристаллическими гребнями на спинах. Они жужжали, переливаясь в скудном свете, пробивающемся сквозь трещины в потолке.

А в центре — она. Матка. Или что‑то подобное.

Огромное существо, вдесятеро выше Макса в его новом теле. Внешне — не хищник. Скорее, опухоль. Гигантское, почти аморфное тело, лежащее на ложе из собственных оболочек и высохших шкур. От неё во все стороны расходились тонкие жилы, бело‑голубые и пульсирующие, будто корни. К каждой из них прикреплялись детёныши — сотни, тысячи. Они впивались в её плоть, высасывая не только питание, но и… что‑то ещё.

Макс замер. Он чувствовал это не ушами, не глазами, а как бы нутром.

Каждый детёныш получал не просто питательные вещества. Он получал образы и смыслы. Огромные массивы памяти перетекали из материнского существа детям.

Макса наполнили обрывки чужой памяти: ледяной ветер… чужой запах металла… боль… страх… человеческий крик. Его собственный крик, когда он вырвался, подобно чужому монстру, из спасательной капсулы.

Матка была не просто кормилицей. Она была библиотекой. Живым архивом опыта и знаний многих поколений живых существ, населяющих эту планету. И теперь стала архивом его душевных метаний.

Он сделал шаг ближе. Мелкие существа не нападали. Они лишь повернули головы, и в их прозрачных глазах вспыхнули отражения — его собственное новое тело, искажённое, чужое, монструозное.

Матка не шелохнулась, но Макс понял: она знала, кто он. Не потому, что видела, а потому что её дети вкусили его — его «рождение» из свалившейся с неба капсулы, его бой и победу, его путь к новым небесным объектам и его преображение. Для них он был подобен богу — спустившемуся с небес чуждому существу, принявшему через бой их как равных себе, а потом и вовсе ставшему таким же…

Его кровь, его плоть, его ярость, его страх… всё это уже стало частью их памяти. И теперь — частью её.

Он опустил взгляд на своё тело — на руки, покрытые хитином, на пальцы, превратившиеся в когти. И вдруг ужасный, нечеловеческий смех вырвался из его груди.

Он тоже мог стать маткой. Не для этих чудовищ, а для людей — для тех, что дремлют в стеклянных утробах, дожидаясь своего часа, своей возможности.

Его плоть теперь тоже архив. Архив вины, боли, одиночества… и необдуманного выбора.

Матка слегка дрогнула. Один из её длинных отростков медленно потянулся к нему — не для атаки, а для пополнения своих знаний и, возможно для того, чтобы отдать часть своих…

Теперь они были одного рода. Макс прикоснулся к отростку ладонью. И в этот миг вспышка ослепила его, перенесла куда‑то вдаль…

Он увидел далёкое прошлое Морвена: эпохи льда, падение метеоритов, гибель целых цивилизаций, чьи останки теперь питали эти подлёдные пещеры. Он увидел, как матка когда‑то тоже была детёнышем, вырванным из мира, брошенным в пустоту… и выжившим только потому, что научилась делиться собой.

Он отнял руку. Глаза его светились голубым, словно через них отражалась кровь — холодная, как лёд.

— Так вот как это работает, — прошептал он, и голос его уже был не совсем человеческим.

Он повернулся и пошёл обратно — не убивая, не мстя, не заставляя. Они видели его, они больше не придут, и они не в обиде за смерти своих товарищей. Они теперь знают, что Макс защищал нерождённых детей.

Когда он вышел на поверхность, ветер взвыл, как живой. Над головой висела разорванная невероятными силами чужая луна. А впереди маячил жилой модуль с тысячами эмбрионов. Его детьми, как выразился Энди Вайс.

И внутри него впервые за всё время не было ярости. Хотелось верить, что фраза капитана пророческая… Но в глубине бурлил поток негативных мыслей, смешивающийся с новым знанием, полученным от ледяного существа. И вместе с этим в груди пробуждались новые чувства, совсем не свойственные капризному двадцатидвухлетнему юноше, и новые инстинкты, помогающие местным существам выжить в лютых, невозможных для жизни условиях.

Теперь Максу казалось, что он нашёл решение.

***

— Я посчитала, — сказала однажды, спустя недели, Кира‑М, словно у неё это вырвалось вскользь. — Но если ты согласишься на синхронную адаптацию — когда твоё тело будет оставаться живым источником в течение тысячи ста двадцати дней, — система сможет вырастить более 500 эмбрионов.

— Остальные?..

— Остальные будут ждать. Пока ты не… не исчерпаешь себя полностью, а на твоё место придёт кто‑нибудь из них. Такая форма жизни… Как у некоторых существ в нашем прошлом мире. Детёныш, взрослый и матка, которую защищают, пока она оставляет потомство. Если ты начнёшь их растить, каждый сможет ею стать. И им уже не надо будет выбирать или терзаться мучительными раздумьями. Память поколений внесёт коррективы и впишет свои директивы в их инстинкты.

— А сколько я проживу в таком режиме?

— Ты не умрёшь. Ты просто… перестанешь быть человеком. Ты станешь процессом. Потоком. Питанием.

— То есть… я стану благодатной почвой.

— Ты уже ею стал, осталось её засеять.

***

Ещё спустя пару месяцев Макс стоял у стеклянной перегородки эмбрионариума и слушал биение тысяч маленьких сердец — тихих, слабых и замедленных до удара в минуту из‑за режима диапаузы, но упорно тянущихся к жизни. Он чувствовал их так же ясно, как собственное сердце. Нет… сильнее. Как будто где‑то внутри него пробудилось нечто древнее, огромное, записанное в чужих генах, а теперь и в его, готовое рвать лёд ради каждого из этих слабых крошечных существ.