Юрий Харитонов – Архив грядущего (страница 10)
Инстинкт. Память матки. Память того зверя, что бросился на него, защищая своё разорённое гнездо.
— Это… — прошептал он. — Это не моё чувство.
— Часть — твоё, — мягко сказала Кира‑М. — А часть — унаследованная. У некоторых земных видов самец кормит потомство собственной плотью. Например, у африканской пикси‑лягушки. Самец чувствует угрозу кладке и сам становится кормом для новорождённых, пока те не окрепнут. Это считается… нормальным. С точки зрения биологии и выживания вида.
Она замолчала, словно выбирая слова:
— Ты — не первый организм, который делает подобное. Одна клетка за миллиард лет претерпела столько изменений, что создала миллионы видов. И она не боялась меняться, ведь любое отклонение в какой‑то момент поможет выжить. Если бы клетка застопорилась в развитии, то и человечества не было бы.
Макс закрыл глаза. И в этот момент всё в нём перевернулось.
Он — не человек. Он — не монстр. Он — не ошибка адаптации. Он — отец.
Путь осознания, который некоторые люди проходят за десятки лет, а некоторые никогда, он прошёл за пару месяцев. Да, благодаря чужеродному существу, да, с помощью внедрённого инстинкта самосохранения вида. Но прошёл. И теперь чувствовал: его действия, приведшие к гибели корабля с людьми, ужасно глупые. Катастрофические.
Но теперь он единственный в этой области галактики, последний… но отец. И что‑то огромное, тяжёлое, ледяное внутри него подсказало: надо защитить потомство.
Он резко вдохнул и направился к шлюзу.
— Макс! — воскликнула Кира в мозгу через имплант, словно его мысли были для неё открытой книгой. — Не смей! Терраформирующий модуль — это основа миссии! Ты не понимаешь, что делаешь! Твои действия импульсивны и гибельны, как когда-то на корабле.
Он не отвечал. Максу казалось, что тело двигалось само по себе.
Снаружи его встретил холод. Чернильное небо. Хрустальный ад Морвена. Лёд и ветер. И тёмный силуэт ТМ, возвышающийся как алтарь, как обелиск прошлой жизни. Которая стремилась обосноваться и здесь. Вгрызалась в лёд, топила его, высвобождала тепло в атмосферу, стараясь разрушить хрупкую кристальную красоту.
Макс остановился в десяти шагах от него и впервые за долгое время тяжело задышал.
Кира вновь закричала в голове:
— Макс, прошу! ТМ не опасен! Он лишь создаёт условия для человеческой жизни! Это всё галлюцинации из‑за слишком резкого перехода человеческих синаптических связей на мутировавшие. Чужие.
Он выдохнул — глухо, с почти звериным хрипом:
— А мои дети… — он указал назад, туда, где спали эмбрионы, — они будут уже не люди, после того… как вырастут за счёт моей биологической жидкости. Пригодный человеку воздух им станет ядом. И почва, отличающаяся от местной, станет как могила. Ты понимаешь?
Он поднял голову. Глаза его светились синей ледяной болью.
— ТМ — это смерть для моего вида. Для нового вида. Если оставить как есть, планета преобразуется и когда‑нибудь встретит людей с распростёртыми объятиями. Но уже без нас. А от тех, кто мог бы прожить жизни, останутся лишь трупы. Кира, ты хочешь создать кладбище?
И, собрав остатки сил, Макс бросился вперёд. Металл встретил его как враг. Он был очень прочен, создан для тысяч циклов работы. Но Макса приютил, обогрел и переродил Морвен. Его когти вгрызались в броню, рвали волокна, ломали кабели. Лёд трещал под ногами, энергия вспыхивала алыми искрами. Машина перегрузилась, и несколько секций отрубилось.
— ОСТАНОВИСЬ! — опять закричала Кира. — Без ТМ колония обречена! Без терраформирования эта планета НИКОГДА не станет домом для людей! Я сейчас приведу в действие нанороботов, и они заставят тебя…
— Они… — Макс разорвал очередной энергоузел, и сноп искр ударил ему в грудь, — мои дети — не люди. Если выживут, то никогда не будут ими. И если ты этого не поймёшь, ты просто убьёшь всех нас, и твоя миссия потеряет смысл! Зачем превращать этот мир в Землю, если на ней никогда не будет людей? А их не будет, если терраформирование не остановить! Ты этого хочешь?
Просто прими, что теперь нет нужды в этой чудо‑машине. Мы справимся сами, и когда придут люди, если они придут, мы встретим их как потомки. Да, необычные и странные, слишком непохожие, но потомки. И память об этом перенесётся со всеми нами — через годы, века, может, тысячелетия.
Ты сама говорила о клетке. Помнишь? Если бы она не изменилась, то и нас не было бы. А теперь меняемся и мы. Я уже принял это. А ты?
Последний удар — и модуль вздрогнул всем корпусом, будто огромный зверь перед смертью. Огни погасли. Лишь гравитационный реактор тихо гудел в сердце полуразрушенной башни, как осколок души, лишь поддерживающий существование.
Макс отступил, весь в синей крови, и тихо произнёс:
— Пусть даёт энергию, а остальное мне не понадобится. Остальное мы сделаем сами.
Он развернулся и побрёл к эмбрионариуму, оставляя на льду глубокие следы от когтей и капли холодной, голубоватой крови.
***
Через несколько дней Макс лежал в центральном блоке эмбрионариума.
Его тело было подключено к биореактору: трубки входили в плечи, в рёбра, в бёдра. Они вытягивали из него густую синеватую сыворотку, насыщенную его гибридными белками. Он не сопротивлялся. Он даже не чувствовал боли.
В прозрачных боксах вокруг ожидали крошечные существа. Полулюди. Полуморвенианцы. Его дети. Они шевелились, двигали пальцами, тянулись к теплу. Некоторые уже открывали глаза — такие же, как у него: глубокие, тёмные, с лёгким синим отсветом.
Кира‑М говорила где‑то над ним:
— Процесс стабилен. Биомасса Адаптанта обеспечивает рост пятидесяти эмбрионов. Цикл закончится через два месяца, можно будет начать новый. И так, пока… Энергии реактора достаточно…
Она замолчала, а потом очень тихо добавила:
— Ты сделал выбор, Макс. И я… зафиксирую это в логах. Чтобы кто‑нибудь когда‑нибудь понял, на что тебе пришлось пойти, чтобы дать жизнь другим. Для них ты станешь легендой, почти Богом… И память о тебе никогда не развеется ветрами Морвена и не застынет холодным осколком мёртвого льда.
Он чуть улыбнулся — впервые за всё время искренне. Внутри теплом расплывалось странное, необычное для него умиротворение. Горячее и тяжёлое, но настоящее.
Макс посмотрел на ближайший инкубатор. Маленькое существо с полупрозрачной кожей и тёмными зачаточными ресницами шевельнулось, будто угадывая его взгляд.
И он тихо сказал голосом, в котором больше не было гнева:
— Расти… маленький. У тебя будет дом. Целый мир… И хотя ты не будешь похож на родителей, это ничего. Твои дети оценят то, что ты им подарил.
И закрыл глаза.
Машина жужжала ровно. Детёныши тянулись к свету. А на льдистой поверхности Морвена рождался новый вид. Из вины и боли… и жертвы.
[1] «Морвен» - (от «morbid» + «winter»; звучит как древнее имя, напоминает «Мордор», но холоднее) мрачная зима, патологическая зима, постоянная зима)
Борей
Арочный небесный свод сливался с океаном, огромной темно-синей дугой расстилавшимся с севера на юг. Словно гигантский купол, он накрыл остров и окрестности и своим весом изогнул горизонт. Темные волны Тихого океана перекатывались плавно и шумно, как будто некто наверху раскачивал невероятных размеров чашу, в центре которой и находился родной остров. Шиашкотан же, или Шишка в простонародье, если смотреть с застывшего и еле дымящегося вулкана, больше похожий на большую восьмёрку, разлёгся между океаном и Охотским морем точно медуза, порождённая Катастрофой. В туманной дымке серого горизонта были различимы ещё два острова, пустующих и одиноких.
Данилка, худой и белобрысый пятнадцатилетний пацан, вздохнул. Пожалуй, слишком глубоко и громко. Удивлённая птица выпорхнула из зарослей ольхи и устремилась вниз, вдоль склона горы, туда, где располагалась деревушка выживших. Огромный, покрытый ржавчиной левиафан лежал на боку у берега, навсегда потеряв возможность вернуться в тёмные холодные воды океана. Его мощные хвостовые винты висели в воздухе, ржавея. Красный корпус искусственной конструкции, более напоминающей кита, обступили постройки из дерева. Будто чудовище не могло уже за себя постоять, поэтому и позволяло маленьким человеческим фигуркам скользить вокруг. Они обустраивались, создавая хлипкие домишки рядом, окружая, используя, воруя из нутра – гигантского трюма с двойным бортом – топливо, благодаря которому люди и жили двадцать лет.
«Витязь», нефтеналивной танкер, выброшенный цунами на берег Шиашкотана, Курильской гряды, словно лампочка, притягивающая мотыльков, собрал когда-то давно вокруг себя выживших. И, словно лампочка, давал свет и тепло. Полторы тысячи тонн черного золота оказались как нельзя кстати на пустующем острове – люди жгли его и использовали в самодельных светильниках, и нефть неплохо заменяла любое другое топливо. Русские, японские, корейские рыбаки, оставшиеся без дома после Последней Войны, как окрестили её моряки, собрались здесь и создали общину. Численность её перевалила в последнее время за триста человек. По-тихоньку, по-маленьку, но люди строили новую жизнь на этом безрадостном клочке земли между водами Тихого океана и Охотского моря. И то, что численность медленно, но уверенно возрастала – лишь укрепляло веру людей, что они все делают правильно.