Юрий Гордеев – Анатомия греха , или Расплата проклятого камня (страница 5)

Навстречу ему, пошатываясь, брел портовый грузчик – гора немытых мускулов, распространяющая вокруг себя густой смрад дешевого джина и немытого тела. Грузчик шел напролом, не разбирая дороги. В любой другой день Кроук инстинктивно вжался бы в кирпичную кладку дома, уступая дорогу более сильному зверю. Но сейчас его ноги в тяжелых башмаках сами собой уперлись в склизкую брусчатку.

Грузчик наткнулся на него, как на вкопанный в землю могильный камень. Мужчина отшатнулся, мутным, налитым кровью взглядом сфокусировавшись на уроде. Его рот искривился, обнажая гнилые пеньки зубов, готовый извергнуть поток площадной брани. Но Алистер не отвел глаз. Из-под тени капюшона на грузчика смотрел не забитый калека. На него смотрел анатом, оценивающий степень разложения куска мяса. Кроук видел не просто пьяного человека – он видел пористый, рыхлый известняк, источенный пороком пьянства до состояния трухи. Взгляд карлика был настолько тяжелым, холодным и проникающим, словно он уже занес над головой этого человека свой острый шеффилдский резец.

Грузчик подавился собственными словами. Животный инстинкт подсказал ему, что перед ним не жертва, а нечто совершенно иное, пугающее своей непоколебимой, каменной статикой. Великан нервно сглотнул, отвел взгляд и, буркнув что-то нечленораздельное, поспешно обогнул горбуна, растворяясь в утреннем тумане.

Губы Алистера тронула тонкая, лишенная всякого веселья улыбка. Город вокруг него больше не был хаотичной свалкой плоти. Лондон превратился в гигантскую каменоломню. И он, Алистер Баратеон, шел на свою истинную работу.

Дорога к стройке пролегала через самое чрево пробуждающегося зверя. Лондон отхаркивал ночной туман, заменяя его едким, горчичным дымом тысяч растапливаемых печей и фабричных труб. Безымянный собор, к которому стягивались ручейки таких же, как Алистер, угрюмых, перемазанных пылью рабочих, возвышался над районом, словно колоссальная грудная клетка наполовину сгнившего левиафана. Деревянные строительные леса опутывали его почерневший от копоти остов, напоминая грязные бинты на гноящейся ране.

У подножия этой архитектурной голгофы суетился десятник гильдии – тощий, желчный человек по фамилии Скрабб, чье лицо напоминало скомканный лист старой бухгалтерской книги. Он выкрикивал имена, вычеркивая их огрызком графита в своем засаленном реестре.

– Баратеон! – каркнул Скрабб, когда очередь дошла до карлика. Он брезгливо сморщил острый нос, словно от Алистера пахло хуже, чем от открытой сточной канавы в пяти ярдах от них. – Опять тащишься, как беременная вошь. Живо настил, северная башня! Если к вечеру водосток не будет готов, я вычту из твоего жалованья стоимость каждого испорченного дюйма камня.

Вчера Кроук отвел бы взгляд, покорно стерпев унижение, и, сгорбившись еще сильнее, побрел бы к лестницам. Сегодня он остановился. Он медленно поднял голову. Из-под грубого, промокшего сукна капюшона на Скрабба уставились два глубоких колодца, в которых плескалась холодная, расчетливая бездна. Алистер посмотрел на дергающийся кадык десятника, на его тонкие, бескровные губы, кривящиеся в привычной злобе. «Мелкая тварь, – подумал Кроук, и эта мысль была спокойной, как гранитная плита. – Твоя злоба слишком пресна. В ней нет веса. Ты даже не достоин того, чтобы марать о тебя хороший базальт».

Ничего не сказав, карлик прошел мимо, оставив Скрабба с открытым ртом и внезапно похолодевшей спиной.

Подъем по лесам занял почти час. Каждая деревянная перекладина, покрытая склизкой утренней изморозью, отзывалась в искалеченном теле Алистера тупой, пульсирующей судорогой. Но теперь эта боль не властвовала над ним. Она была лишь фоновым шумом, скрежетом шестеренок в механизме, который он сам же и запустил.

Когда он наконец добрался до своего яруса, ветер ударил ему в грудь, пытаясь сбросить вниз, на острые пики железных оград. На высоте ста футов Лондон предстал перед ним во всем своем пугающем, раблезианском масштабе. Море кривых крыш, похожих на чешую колоссального ящера, тонуло в густом смоге. Внизу, невидимые и неслышные, копошились миллионы людей. Они суетились, лгали, прелюбодействовали, копили жалкие медяки, сходили с ума от сифилиса в грязных простынях и молились глухим небесам.

Алистер подошел к гаргулье, которую бросил вчера вечером. Взглянув на нее сейчас, в бледном свете хмурого лондонского утра, он ощутил горький привкус разочарования. Вчера эта грубо высеченная пасть с раздвоенным языком казалась ему венцом его мрачного мастерства. Сегодня он видел лишь то, чем она являлась на самом деле – мертвой, пустой болванкой. Куском податливого известняка, который аббаты приказали водрузить на фасад для отвода дождевой воды и услады взора идиотов. В этом камне не было подлинного голода. Он был стерилен.

Настоящая жизнь, настоящее искусство ждало его там, внизу, под грязной дерюгой в темной каморке на Монмут-стрит. Базальт, впитавший его кровь.

Он стянул с плеч плащ, оставшись в грубой рубахе, под которой бугрился его чудовищный горб, и взял в руки казенное долото и тяжелую дубовую киянку. Ему нужно было играть свою роль. Инструмент слепого ремесленника. Песчинка в жерновах Гильдии. Он приставил лезвие к известняку.

Его взгляд скользнул поверх крыш, туда, где за лабиринтом переулков и шпилей пульсировала Флит-стрит. Он знал, что где-то там, в своей тесной, набитой векселями конторке, мистер Эбинейзер Крамп сейчас запивает жирную жареную ветчину густым черным чаем. Ростовщик не знает, что его судьба больше не принадлежит ему. Он не знает, что с каждым вздохом, с каждым жадным глотком он все больше привязывает свою гнилую суть к черному блоку, запертому на чердаке.

Алистер Баратеон занес деревянный молот и ударил по железу.

Звонкий, резкий звук разнесся над туманным городом, потонув в тысячах других строительных звуков. Но для Кроука это был уже не стук раба, отрабатывающего свой хлеб. Это был неумолимый метроном, отсчитывающий последние часы первой жертвы. Он бил по пустому известняку, но чувствовал, как далеко отсюда, в недрах базальта, медленно формируется чудовищный лик. Лондон дышал под ним – огромный, больной пациент, ожидающий скальпеля своего единственного, искалеченного хирурга.

Глава 2. Шкатулка из гнилого дерева

Память Алистера Баратеона не была анфиладой светлых комнат; она походила на заброшенный склад в доках Ист-Энда – тесное, душное пространство, набитое обломками чужих жизней и запахом застоявшейся речной воды. В этой главе своего существования, которую он тщетно пытался замуровать в самый дальний угол сознания, не было солнца. Была лишь тьма, имевшая вкус неструганой сосны и сырой земли.

Первое воспоминание Кроука – это отсутствие пространства. Мир для него начался не с первого крика, а с первого удара затылком о жесткую крышку. Теснота. Нестерпимая, абсолютная теснота, которая сформировала его кости раньше, чем он научился ими пользоваться. Он помнил, как его крошечные, неокрепшие лопатки упирались в доски, как позвоночник, не имея возможности вытянуться в естественную струну, начал покорно изгибаться, ища лазейку в этом деревянном плену. Именно тогда, в той проклятой коробке, его плоть проиграла битву геометрии. Горб не был болезнью – он был ответом организма на тесноту гроба, в который его заколотили живым.

Шкатулка пахла рыбой и дешевым скипидаром. Сквозь щели в досках просачивались звуки внешнего мира: хриплый смех портовых шлюх, крики чаек, дерущихся за потроха, и бесконечный, ритмичный плеск Темзы о склизкие сваи моста.

– Заткнись, выродок, – этот голос, надтреснутый и холодный, как лед на луже, принадлежал женщине, которую он считал матерью.

Марта «Рыбья Чешуя». Она торговала сельдью на набережной и своим телом в переулках Вайтчепела. Алистер видел ее лишь фрагментами – сквозь те же щели в досках. Красные, отекшие от соленой воды пальцы, объеденные язвенной сыпью лодыжки и вечный запах пережаренного жира. Она прятала его в ящике под прилавком, среди пустых корзин и чешуи, которая блестела в полумраке, как россыпь фальшивого серебра.

Он рос, сворачиваясь в узел. Его колени упирались в подбородок, пятки вросли в ягодицы. В этом эмбриональном кошмаре он научился слушать камень раньше, чем людей. Мостовая под ящиком вибрировала. Он чувствовал поступь каждого прохожего: тяжелую, уверенную поступь господ в лакированных сапогах и шарканье умирающих от чахотки бродяг. Земля говорила с ним через дерево, передавая гул огромного, безразличного города.

Однажды – Кроуку казалось, что ему тогда было около пяти лет, хотя время в коробке не имеет делений – крышка распахнулась. Свет ударил по его воспаленным глазам, как раскаленное клеймо. Над ним стояла не Марта.

Это был человек в длинном черном пальто из тончайшего сукна, от которого пахло ладаном и старой кожей – тем самым ароматом, который Алистер спустя десятилетия узнает в найденном фолианте. Лицо незнакомца тонуло в тени широких полей шляпы, но Кроук запомнил его руки. Длинные, белые, холеные пальцы, на одном из которых тускло поблескивал массивный перстень с печаткой.

– Значит, это и есть плод моего мимолетного затмения? – голос был глубоким, полным брезгливого любопытства, какое испытывает анатом при виде редкой деформации плода в банке с формалином.