Юрий Гордеев – Анатомия греха , или Расплата проклятого камня (страница 4)

Нет, все это слишком мягкое, слишком податливое для такой задачи. Жадность Крампа требовала чего-то иного. Чего-то невыносимо тяжелого, непроницаемого, способного удержать в себе колоссальное, разрывающее давление чужого порока.

Наконец, на самом дне кучи, под слоем спрессованной пыли и древесной стружки, его искалеченные пальцы наткнулись на глыбу базальта. Тяжелый, беспросветно-черный камень, привезенный откуда-то с северных каменоломен и отбракованный мастерами из-за слишком плотной, неподатливой структуры. Кроук потянул его на себя. Мышцы спины напряглись до треска сухожилий, бугристый горб вздулся под холщовой рубахой, словно помогая ему вытащить эту мертвую тяжесть на свет.

Он водрузил базальт на крепкий дубовый верстак, смахнув на пол чертежи и стружку. Камень лежал перед ним – грубый, бесформенный сгусток первозданного мрака. Но Алистер уже видел то, что скрыто внутри. Сквозь угольную черноту породы на него смотрели набухшие от алчности веки ростовщика, его тонкие, похожие на насосавшихся пиявок губы, его пальцы, скрюченные в вечном хватательном жесте над чужими медяками.

Кроук потянулся к поясу и вытащил свой лучший резец – узкий, заточенный до бритвенной остроты клинок, выкованный из отборной шеффилдской стали. Он с нажимом провел большим пальцем по лезвию, ощутив легкий, почти сладостный укол. Затем он медленно, словно совершая богослужение, занес инструмент над камнем.

Тишину чердака разорвал первый, оглушительно звонкий удар киянки. Он прозвучал как выстрел орудия, возвещающий о начале новой, непостижимой эпохи в истории гниющей столицы. Базальт брызнул мелкими черными искрами в кромешной тьме, и Алистер Баратеон, навсегда сбросив с себя жалкую оболочку церковного чернорабочего, приступил к своему первому истинному исцелению.

Удар следовал за ударом. Базальт сопротивлялся с упрямством древнего чудовища, не желающего пробуждаться от вечного сна. Искры, высекаемые шеффилдской сталью, на мгновения выхватывали из мрака перекошенное лицо Алистера, залитое потом. Он не зажег новую свечу – свет был ему не нужен. Его руки, покрытые вздутыми венами, похожими на толстых дождевых червей, «видели» породу лучше любых глаз.

Каждый разряд киянки отдавался в его искривленном позвоночнике тупой, вибрирующей болью, но сейчас эта боль казалась сладкой. Она была топливом. Кроук вспоминал Эбинейзера Крампа. Он вызывал в памяти его образ, вытягивая детали из мутной жижи лондонских воспоминаний. Вот Крамп сидит за своей конторкой – туша, обтянутая дорогим сукном, которое трещит на швах от обилия поглощенного пудинга и жареной баранины. Его пальцы, влажные и толстые, как сардельки, перебирают засаленные векселя.

Алистер с остервенением вгрызался в неподатливый блок. Ему нужно было добраться до сути, снять верхнюю, пустую оболочку породы, чтобы обнажить пульсирующее ядро алчности. Резец соскользнул, оставив на суставе указательного пальца глубокую, саднящую борозду. Густая темная кровь набухла на коже, смешалась с черной каменной пылью и капнула прямо на высекаемый контур заплывшего глаза ростовщика. Базальт жадно впитал влагу.

Кроук замер, тяжело дыша. Воздух в каморке сделался невыносимо плотным, пропитанным запахом жженого кремня, кислого пота и этой странной, древней сукровицы, которой, казалось, исходила сама книга, лежащая в углу. Ему почудилось, что в тот момент, когда его кровь коснулась камня, пористое нутро глыбы издало тихий, почти неразличимый чавкающий звук.

Столица вокруг него жила своей жалкой, ночной жизнью. За тонкими стенами чердака ктото хрипло кашлял, извергая из легких угольную слизь, где-то внизу скрипели рессоры телег на булыжниках мостовой. Но здесь, в эпицентре его безумия, время свернулось в тугую спираль.

Он снова занес киянку. Теперь он высекал рот. Тот самый рот, что кривился в презрительной усмешке, выплевывая угрозы долговой тюрьмы в лицо нищим вдовам. Это должен был быть не просто человеческий рот. Кроук искажал пропорции, доводя их до абсолютного, тошнотворного уродства. Губы становились похожими на раздувшихся пиявок, готовых присосаться к чужой вене.

Горб на его спине горел огнем. Казалось, он тяжелеет с каждым ударом, словно вбирая в себя часть той колоссальной энергии, которую Алистер вбивал в базальт. Карлик скалился в темноту, обнажая желтые, сточенные зубы. Он больше не был жалкой тварью с лесов строительной площадки. В этой зловонной норе под самой крышей он становился демиургом, перекраивающим плоть через мертвую материю.

Каменная крошка забивалась в нос, скрипела на зубах, оседала на влажной коже плотным серым панцирем. Он становился единым целым со своим творением. В какой-то момент грань между его собственным искалеченным телом и грубым куском скалы начала стираться. Когда он ударял по выступу, формирующему подбородок ростовщика, его собственная челюсть сводилась судорогой.

«Трансляция греха», – стучало в его висках в такт тяжелой деревянной киянке.

Он не заметил, как серая хмарь рассвета начала просачиваться сквозь грязное стекло окна, разбавляя ночной мрак бледным, трупным светом. Ночь пронеслась как один мучительный, лихорадочный вздох. Базальтовый блок больше не был бесформенным. Из его черной утробы, словно вырываясь на поверхность из вязкой трясины, проступали очертания чудовищно раздутого лица. Оно было еще слепым, грубым, покрытым следами от долота, но в нем уже безошибочно угадывалась гнилая суть мистера Крампа.

Руки Алистера безвольно опустились. Резец со звоном выскользнул из окровавленных, сведенных судорогой пальцев и покатился по доскам пола. Карлик рухнул на колени прямо в кучу каменной стружки, жадно глотая спертый воздух. Его грудная клетка ходила ходуном. Он смотрел на плоды своей ночной агонии, и впервые за много лет в его глубоко посаженных глазах стояли слезы – жгучие, соленые слезы абсолютного, пугающего восторга.

Рассвет вторгался на чердак не как предвестник нового дня, а как застарелая болезнь. Свет, просачивающийся сквозь засаленное стекло, имел нездоровый, желтушный оттенок, напоминающий кожу мертвеца, выловленного из Темзы на третьи сутки. Алистер с трудом оторвал колени от усыпанного каменной крошкой пола. Его суставы издали звук, похожий на треск ломающихся сухих веток.

Каждое движение отдавалось в деформированном позвоночнике разрядом тупой, изматывающей боли. Горб на спине налился свинцовой тяжестью, словно за ночь он впитал в себя всю ту ярость, которую карлик вбивал в неподатливый базальт. Кроук подошел к лохани с мутной, ледяной водой, постоявшей здесь не один день, и опустил в нее искалеченные руки. Вода мгновенно окрасилась в грязно-бурый цвет: известковая пыль смешалась с запекшейся кровью из раны на суставе.

Он умыл лицо, жестко, до красноты растирая загрубевшую кожу. Ледяная вода не принесла бодрости, лишь заострила чувства. Желудок свело судорогой болезненного, сосущего голода. В углу, на перекошенной полке, лежал огрызок черствого, как кирпич, хлеба и кувшин с остатками выдохшегося, кислого эля. Алистер вгрызся в корку своими крепкими, желтыми зубами. Еда не имела вкуса, это был просто сухой строительный материал, необходимый для поддержания жалкой архитектуры его собственного тела.

Закончив скудную трапезу, он обернулся к верстаку. Базальтовая глыба, из которой уже хищно проступали гротескные черты ростовщика Крампа, казалась в утреннем свете еще более зловещей. Она походила на опухоль, созревшую в недрах земли. Кроук стянул со своей убогой постели грязную дерюгу, пахнущую прелой соломой, и набросил ее на скульптуру. Под грубой тканью угадывались очертания чего-то массивного и угрожающего, словно на столе покоилась отрубленная голова гиганта.

Затем настал черед фолианта. Древняя книга больше не казалась просто связкой мертвого пергамента. От нее исходил едва уловимый, сухой жар. Алистер бережно, словно пеленая новорожденного урода, завернул трактат в остатки бычьей кожи. Он опустился на колени у противоположной от окна стены, подцепил лезвием широкого долота расшатанную половицу и втиснул сверток в пыльное, пропахшее мышиным пометом пространство между лагами. Задвинув доску на место, он притоптал ее тяжелым сапогом.

Пора было возвращаться в чрево Лондона. Пропуск хотя бы одного дня на лесах собора означал потерю жалких пенни, а главное – мог привлечь ненужное внимание десятников гильдии. Кроук натянул свой пропитанный каменной пылью плащ, глубоко надвинул капюшон, скрывая чудовищный рельеф черепа, и шагнул за порог своей норы.

Спуск по винтовой лестнице сопровождался какофонией просыпающихся трущоб. За хлипкими дверями хныкали голодные дети, ругались сиплыми со сна голосами мужчины, звенела битая посуда. Монмут-стрит встретила его густым, влажным смогом, который мгновенно осел на губах привкусом серы и жженого угля.

Улица уже кипела. Торговки разводили костры прямо на мостовой, разогревая в огромных медных чанах сомнительное варево из требухи и гнилой капусты. Мимо с гиканьем пронесся оборванный мальчишка-трубочист, черный от сажи до самых белков глаз. Воздух дрожал от криков, лязга колес и ржания обозных лошадей.

Раньше этот людской водоворот вызывал у Алистера лишь глухое, животное желание забиться в щель и не отсвечивать. Он привык передвигаться вдоль стен, словно тень, стараясь не задеть плечом прохожих, чтобы не получить в ответ пинок или плевок. Но сегодня все было иначе.