Юрий Гельман – Удивительные истории о кофе (страница 3)

Черт, черт, дура, Зоя шагнула вперед, запуталась в пледе и чуть не упала.

Душ. Сумка, еда. Бегом!

У метро рвало бомжа.

Зоя отвернулась и проскочила мимо. Толпа у входа скопилась уже порядочная, и по-любому придется замедлиться и переминаться с ноги на ногу, как пингвин, но очень уж не хочется замедляться возле… этого. Этого. Зоя пощупала карман куртки. Она всегда брала с собой несколько листовок. Нет, взмолилась она мысленно, не сейчас, не хочу. Ночью минус, безжалостно возразил кто-то в ее голове. Но его рвет, возмутилась Зоя, и он вонючий. Он вонючий, потому что у него нет душа, как у тебя, и кровати с пледом, и тапочек. И кофемашины. А рвет его, похоже, от голода, ты заметила, это вода с желчью (Зоя поморщилась, ее саму замутило).

Толпа уже держала Зою со всех сторон, когда она неожиданно для само́й себя начала движение в противоположном направлении.

– Извините… простите, я пройду… спасибо.

Зоя вспотела и покраснела, берет сбился набок. Бомж сидел, прислонившись спиной к гранитному парапету. Глаза его были прикрыты.

Зоя присела рядом на корточки.

– Вам плохо?

Бомж открыл глаза. Какие синие, удивилась Зоя, какие ясные, какие ресницы, какое… все. С загорелого усталого лица, заросшего щетиной, на нее смотрело… небо. Тут она наконец почувствовала запах. Бомж пах как любой другой человек без определенного места жительства – мочой, грязью, безысходностью.

– Нормально.

Он изучал Зою со спокойным любопытством. Будто она экспонат в музее, а он посетитель, который заплатил за билет достаточно, чтобы позволить себе никуда не торопиться.

Зоя достала из кармана смятую листовку.

– Вы знаете эту организацию? Вам помогут найти работу, еду и жилье. Ночами холодно. – Она тараторила заученные фразы, бомж не сводил с нее взгляда синих глаз и молчал. Зоя положила листовку ему на колено. – Я могу вам помочь прямо сейчас?

Ей не хотелось помогать. Ей хотелось встать и влиться в толпу как можно скорее, она уже опаздывает, и вообще она не обязана с ним говорить и нюхать его и… Зоя торопливо достала из кошелька купюру в пятьсот рублей.

– Возьмите. Вам надо что-то поесть. И доехать по адресу, там помогут, правда.

– Купите мне кофе, пожалуйста.

– Что?..

– Кофе, – повторил бомж. – От вас пахнет кофе. Я так давно не пил… – Он кивнул в сторону ларька. – Пожалуйста. Какой-нибудь раф. Если у них есть, хвойный или с розмарином. Что-то такое. Еловое. – Он закрыл глаза. – У меня была другая жизнь.

– Я знаю, знаю… – Зоя вскочила.

Из ларька торчал хвост очереди. Ну и пусть. Она точно опоздает на работу, но сейчас это неважно. Другая жизнь. Возможно, с квартирой, семьей. С кофемашиной.

Через десять минут Зоя вернулась со стаканчиком в руке.

– Осторожно, горячо. Еловый. Там шишка, – вдруг рассмеялась она, – я такой никогда не пробовала.

– Попробуйте как-нибудь. – Бомж пригубил кофе. – Спасибо.

– Пожалуйста. – Зоя легко взяла с колен бомжа листовку и вместе с деньгами засунула ему в нагрудный карман. Теперь она почти не чувствовала запаха улицы, пахло лесом, в самом деле, сосновыми шишками, травой, чем-то таким зеленым и свежим.

Максим смотрел вслед девушке в берете.

Она быстро влилась в очередь, смешно, как они все вперевалочку топчутся, как пингвины, он точно знает, он изучал пингвинов в Антарктике – в той самой жизни, когда у него была семья, квартира, машина, научные экспедиции. Максим положил руку на грудь. Хрустнула бумага. Он так и сидел с рукой на груди, допивая кофе; солнце взошло, стало тепло, он почувствовал, как лучи греют его и асфальт рядом.

Максим подумал: почему бы и нет? Полгода на дне. Пора всплывать. Мысли теснились в черепной коробке, неоформленные, несмелые. Ничего. Пока можно погреться на солнце. Допить кофе. Он закрыл глаза. Как вкусно.

Он сделал последний глоток, когда о его вытянутые ноги кто-то споткнулся, упал и заревел. Так ревут пятилетние дети. Он знал. У него была дочь.

Максим не хотел вмешиваться: пусть все само, пусть она встанет, сейчас мама или кто там ее утешит, это чужая дочь, его дочь мертва, он не должен, не может, не обязан… Он открыл глаза.

У нее оказалась разбита коленка. «А мама там, берет кофе», – сказала Аня, она сразу назвала ему свое имя, хотя ее учили не разговаривать на улице ни с кем, и уж точно она бы не заговорила с ним, он воняет. Все это она выпалила беззастенчиво, с какой-то решительной яростью, но ярость эта не была направлена на него, он понимал, чувствовал. «Мама всегда берет кофе в ларьке, хотя только что пила дома, и еще она возьмет кофе в другом ларьке, возле детского сада, три уже за утро, а сколько еще днем? А еще она курит», – всхлипывая, пожаловалась Аня.

Максим пошарил в кармане куртки. Дырка. В другом. Влажная салфетка. Он хотел умыться, протереть лицо хоть как-то перед тем, как спускаться в метро, чтобы его не вывели, не выгнали, чтобы он смог доехать (он вспомнил, на листовке была Боровая улица, это далеко, за центром), но сейчас салфетка нужнее Ане. Кровь. Аня перестала плакать, вытерла грязь и кровь с коленки, надо же, конец сентября, а она в гольфах… «Мне не холодно, – словно прочитала его мысли Аня. – А мама каждый день орет, чтобы колготки, а я назло не буду колготки. Я большая, мне скоро шесть».

«Спасибо вам, я пошла, а вам надо помочь, может, встать или что-то еще?» «Нет», – ответил Максим, у него в груди потеплело, как будто листовка грела, ну как электропростыня или что-то вроде. «Нет, – повторил он и неожиданно: – Котенок, маму береги».

Аня будто не удивилась, вздохнула по-взрослому совсем.

«Берегу», – ответила она серьезно и побежала к ларьку. Оттуда как раз вышла – Максим прищурился – точно, алый пиджак, черная юбка, туфли на каблуке, черное каре – мама, подошла к Ане, на коленку не взглянула. Аня вдруг привстала на цыпочки и чмокнула маму в щеку. Максим хорошо видел взгляд женщины – из отстраненного в изумленный и вдруг потеплевший, ровно как сегодняшнее утро – от хруста инея и смертельно-синего неба – к ослепительно жаркому солнцу.

Может, сегодня будет теплее, чем вчера. Должно быть. Если в восемь уже так греет.

Кортадо – эспрессо с капелькой вспененного молока – то, что надо. Пять минут до спуска на станцию, семнадцать – три остановки, – еще пять на подъем, девять минут до сада. Марина взглянула на наручные часики: она возьмет капучино в ларьке на углу, тринадцать минут до студии, эфир ровно в девять, она успевает – как всегда. Если ритм будет сбоить, она заметит. У нее внутри тикает. Всегда. Время. Она чувствует его всем телом.

Марина взяла Аню за руку и пошла к входу в метро.

Аня какая-то тихая, милая, будто не была колючкой десять минут назад; Марина задумчиво прикоснулась рукой к щеке; что-то уже сбоило, но она не могла понять что.

Снова взглянула на часы. Стрелки на своих местах.

Ее взгляд уперся в огромный рюкзак. Перед ней медленно двигался человек под рюкзаком: головы не видно, с двух сторон рюкзака – веревка, к рюкзаку пристегнуты какие-то карабины. Походник. Может, даже альпинист – Марина опустила глаза и прищурилась, разглядывая ботинки, и чуть не присвистнула. Дорогущие, двойные высотные – она знает этот бренд. Знала. В прошлой жизни.

Марина сделала последний глоток кофе – на дне осталась молочная пенка, горькая, самая вкусная, а когда пьешь чай, заваренный на костре, с сахаром – в горах она всегда пила чай с сахаром, – он пахнет дымом и ветром, она не хочет об этом думать сейчас, у нее нормальная жизнь, семнадцать минут до Горьковской, пять на подъем, девять до сада, капучино, тринадцать до студии.

Марина не выдержала и, не выпуская Аниной руки, обогнала человека с рюкзаком и уставилась на него. Загорелое лицо. Веснушки на носу, морщинки на лбу, зеленые глаза, усы, что-то такое… знакомое и одновременно чужое.

– В горы?

Человек-рюкзак не удивился.

– Эльбрус.

Марина кивнула со знанием дела.

– С севера?

В зеленых глазах промелькнуло что-то странное. Или показалось?

– Нет, с юга.

Рома шел, со спокойным удивлением поглядывая на холеную женщину с черным каре – алые ногти, алые губы, алый пиджак, на губе молочная пенка, в декольте золотой кулон, в декольте только не пялься, придурок. Откуда знает про горы, про маршруты. Непонятно. Рома не выдержал, показал кончиком пальца на свою губу:

– У вас тут…

Женщина вытерла пенку пальцем с алым ногтем, не отводя от него взгляда, улыбнулась и ответила на незаданный вопрос:

– Я ходила в горы. Давно. Архыз, Северная Осетия, Домбай, Безенги. На Эльбрусе не была.

Гул прибывающего поезда почти заглушил последние слова. У Ромы задрожали губы, он перевел взгляд с мамы на ее, видимо, дочку – тощий цыпленок, на коленке ссадина, кто же в середине сентября с голыми ногами, две косы, банты, глаза цепкие.

– И не надо.

Ему почему-то захотелось рассказать им все, прямо здесь и сейчас, но – поезд, толпа, сейчас их растащит по вагонам, чужие, в общем-то, люди, они едут по своим делам, он – по своим. Рома кивнул девочке, снова взглянул на женщину, она смотрела странно, растерянно, будто что-то выбило ее из привычной жизни, но – поезд, пора.

– Вперед и вверх. – Он скорее прочитал по губам эти слова, чем услышал, – женщина улыбнулась и потащила дочку за руку в распахнувшуюся дверь вагона. Ему пришлось пройти чуть вперед, пропустить толпу, видимо, он подождет другой поезд.