Юрий Гельман – Удивительные истории о кофе (страница 4)
Рома сдал багаж, прошел предполетный досмотр и привычно опустился за столик кофейни. До вылета час пятнадцать. Он приезжал заранее, чтобы не спешить. И чтобы выпить кофе. Они с Валей всегда пили кофе перед самолетом. Последний кофе в цивилизации, шутили они, потому что потом – самолет, автобус, лагерь – один, второй, там только джезва на газовой плитке или дрип-пакеты. Валя не признавала дрипы, она считала, они на вкус как чай или компот. Зачем мне компот, сердилась она, если я люблю кофе. Плотный. С пенной шапочкой. А Рома не парился: проливал дрип в чашку – и готово. И кофе всегда под рукой, был бы кипяток.
Четвертый, получается.
Четвертый сентябрь без Вали. В следующем году будет юбилей. Рома не понимал, чего он хочет больше: умереть, как Валя, на седловине, замерзнуть в метель, погаснуть в темноте или, может, свалиться в трещину и пропасть без вести, так будет даже лучше, милосерднее к родным. Да какие у него родные… Кот. Кот!
Рома вздрогнул и схватил телефон.
«Маш, я балбес и идиот».
Ответ пришел почти сразу.
«Это понятно. Случилось чего?»
«Корм купить забыл. Ключ оставил, как всегда, а корм забыл. Магаз на углу, какие-то лапы на логотипе, увидишь. Кило купи, плз, деньги скину».
«Не вопрос. Завтра приеду. Легкой горы».
Рома ответил смайликом с глазами-сердечками, потом подумал: идиот, нафига, какие в жопу сердечки, хотел стереть, поздно, она уже увидела. Он покраснел. Официантка принесла американо, поставила перед ним на стол, он кивнул, не поднимая головы. Продолжал пялиться в телефон.
Четыре года назад они вместе совершали то восхождение. Он, Валя, Маша и еще восемь человек. Живыми вернулись семеро. Рома не мог простить себе, инструкторам, горе, миру, богу, кому там еще, что вернулся он, а не Валя. Его даже не было рядом, когда все случилось. Он просто не успел. Ему надо было идти в связке с ней рядом, ближе, но они все рассчитали, никто не ожидал, что Валю подведет сердце: она молодая, он молодой, они все молодые, черт подери.
Рома зажмурился. Он возвращался три раза. Этот уже четвертый. Маршрут с юга считается самым простым. Он мог бы уже пойти сложным – с севера. Мог бы. Но его цель – не вершина. Ему важно дойти до седловины, остальное его не интересует. Инструктора и новые попутчики не в курсе, он никому не говорит. Многие относятся к Эльбрусу как к божеству, проверяют себя на прочность, чего-то достигают, самоутверждаются.
Рома возвращается, чтобы на мгновение встретить Валю. Она там навсегда. Тело вывезли и похоронили, но живой и смеющейся он видел Валю в последний раз там – в предрассветной темноте, на белом фоне, когда он обернулся, а она махнула ему палкой. Очки, баф, вся экипировка, но он знал: Валя смеется.
Теперь он приходит на седловину – где-то там вмерз в лед последний Валин смех.
Черт.
Маша хорошая. Маша кормит Сурка в его отсутствие, что-то еще делает по дому, он не может не видеть ее заботы.
Но он тоже вмерз в лед.
Было бы честнее по отношению ко всем – к Вале, к Маше, ко всему миру – замерзнуть по-настоящему. Не вернуться.
Рома не думал всерьез о самоубийстве, но какой-то частью себя всякий раз надеялся, что у него откажет сердце. Там же.
«Вперед и вверх», – сказала женщина в метро.
«Легкой горы», – сказала Маша. Но Маша-то знает, почему он идет. Она повторила формулу просто так, потому что нельзя не повторить.
А если – не пойти?
Рома снова зажмурился, сильно, до боли. Он представил, как Маша открывает дверь его квартиры, заходит. Он почему-то думает, что она утыкается носом в его куртку и какое-то время стоит на месте. Он бы сделал так в квартире любимого человека.
Сурок выходит вперевалочку с утробным «я уже неделю как полгода голодаю» ревом. Маша балует кота, раскармливает, хотя знает, что коту вредно переедать.
Она наверняка варит себе кофе в медной джезве. Это была Валина джезва, теперь ее достает только Маша.
Все правильно. Черт. Ей-то нафига все это? Полумертвый мужик с мертвой женой. Чего она ждет? Что он оттает?
Рома, не открывая глаз, прислушался к своим ощущениям. Сегодня вроде бы все как обычно, но что-то иначе. Та женщина в красном. Вся острая, как меч из восточного кино, как веер, как еще сказать, но глаза… сколько в них тепла и сочувствия!.. Как будто она знала. Или как будто она оплакивала что-то в себе само́й.
Рома представил, как Маша сидит, скрестив ноги, на кухонном диване и держит руками кружку с кофе. Дует на пенку. У Маши длинные волосы, они рассыпаны по плечам, ему нравится, на самом деле, смотреть на волны волос, на Машины пальцы, на детскую припухлость губы, на ямочки на щеках, на ее брекеты, курносый нос. Она совсем не похожа на Валю. Она другая. Она мягкая. Безропотная. Сурок тоже это знает. Он ждет сентябрьской кормежки: раз в году он отрывается – две недели. Потом придется сажать его на диету.
Сердце сжалось, будто пропустило удар, будто ничего не случилось, но Рома вздрогнул от укола боли. Лед треснул. Болело не сердце, болело что-то другое.
Где оно?
Не открывая глаз, на ощупь он встал, сделал шаг в сторону. Потом открыл глаза, но ничего не увидел – только снежную белизну, предрассветную темноту и Валю в очках и бафе. Она больше не смеялась. Она подняла палку и помахала ему.
Она прощалась.
Рома пошел прочь от столика кофейни, на столе остывал нетронутый американо. На ходу достал телефон, набрал сообщение.
«Я домой».
«??? Что случилось?»
«Все в порядке. Приезжай ко мне».
«Сегодня?»
«Да. Корм куплю сам».
Маша в замешательстве отложила телефон и взяла в руки кружку с кофе.
На самом деле она уже была в Роминой квартире. Она сидела на диване, скрестив ноги, Сурок привычно дремал рядом.
Маша приехала почти сразу после того, как Рома написал, что стартует в аэропорт. Она могла приехать завтра, она знала, что у Сурка в мисках достаточно корма и воды, но она не могла ждать. Ей хотелось зайти в квартиру, провести ладонью по Роминым курткам, уткнуться носом в его одежду (она ничего не могла с собой поделать). Сварить кофе в старой медной джезве, обнять кота, наплакаться в его шерсть, успокоиться, задремать на кухне под пледом.
Примерить на себя чужую жизнь. Притвориться (перед собой? перед котом?), что она здесь совсем-совсем своя. Рома купил ей тапки – вишневые, со смешными помпонами. Она и так часто бывает у него, приезжает в гости, привозит еду или готовит у него на кухне. Рома оставляет ключи у консьержки. Он бы сделал ей комплект, если бы она попросила, Маша уверена. Но она не просит. Она не говорит ни слова, не делает ни шагу вперед. Выполняет любые Ромины просьбы и ничего не ждет взамен.
Брательник говорит, она чокнутая. Маша согласна. Но что делать, если ей ничего другого и не хочется?
Никого другого.
Рома с Валей были женаты три года, и все эти три года у Маши была иная жизнь. Она встречалась с однокурсником, чуть не вышла замуж, передумала, все время была занята, чуть не переехала работать в Нижний, но все-таки выбрала контору в Питере.
Потом не стало Вали.
Рома выглядел так, будто без подпорки упадет и умрет. Маша решила стать этой «подпоркой». На время, конечно. Нет, вся компания помогала – у них были чуть ли не «дежурства по Роме». Похороны, девять дней, сорок дней, потом первая годовщина… Время шло, из «подпорок» рядом осталась только Маша. Она узнала Рому гораздо лучше, чем раньше, и открыла в себе новое, более глубокое чувство. Сначала она не признавалась в этом даже себе. Думала, что Рома вот-вот оклемается, перестанет в ней нуждаться и она отступит, потихоньку выйдет из его жизни, пятясь на цыпочках, не дыша и стараясь больше не помешать.
В один из Роминых сентябрьских отъездов Маша поняла, что никуда не выйдет. Из этой жизни ее можно только выгнать. Или вытащить за шкирку.
Брательник, кстати, как-то попробовал.
– Ты не видишь, что ему никто не нужен? Ты хочешь остаток дней провести с котом на коленях в чужой кухне?
Она вообще-то хотела. Но промолчала. Маша часто молчала. Она молчала и о том, что сам брательник мается дурью и не может признаться в любви своей… как это сказать? Крашу? Крашице? Как сейчас говорит современная молодежь? В общем, девушке, по которой он безнадежно сохнет уже полгода. Нашелся тоже, коуч. Маше хотя бы не надо ни в чем признаваться Роме: она уверена, что он все понимает. Он иногда так смотрит на нее, будто видит ее насквозь. Вроде бы что-то собирается сказать, но молчит. И она молчит. Маша будет молчать сколько надо.
Ну вот так, да. Это ее выбор.
Рома едет домой.
Маша погладила Сурка и посмотрела в окно. Кухню заливал яркий, желтый, горячий сентябрьский свет.
Она перечитала последнее сообщение.
«Все в порядке. Приезжай ко мне».
Что случилось? Рейс отменили? Или?..
Маша сделала еще глоток кофе. Она варит кофе так: ледяная вода (обязательно минут десять в морозилке), несколько розовых бутонов, щепоть гималайской соли и свежемолотого перца. Розовые бутоны она покупает сама и держит их в керамической баночке в шкафу. У нее никогда не убегает кофе, потому что Маша не отводит взгляда от джезвы. У Вали кофе всегда убегал, она шутила, что на кухне живет кофейный монстр, который отвлекает ее в самую неподходящую секунду. Видимо, монстр покинул этот дом вместе с Валей. Маша вздохнула.
Она совсем не похожа на Валю. Валя была тонкой, сильной, гибкой, натянутой как струна, быстрой. Маша мягкая, слабая. Медленная.