Юрий Ерошкин – Треугольник Иуды (страница 3)

Куда только подевалось прежнее косноязычие Моисея! Впрочем, Господь сказал: кто дал уста человеку? кто делает немым или глухим или зрячим или слепым? не Я ли Господь? И сказал он Моисею: итак, пойди: и Я буду при устах твоих, и научу тебя, что тебе говорить.

Моисей упорно отказывался от этой чести, чем разгневал Господа. И Он сказал: разве нет у тебя брата Аарона? Я знаю, что он может говорить. И будет говорить он вместо тебя к народу. Итак, он будет твоими устами; а ты будешь ему вместо Бога…

Давно уже косноязычие оставило Моисея, сбылось предсказание Господа о том, что Он будет при устах его и научит, что говорить.

– Я не могу биться с тобой словом, Моисей, я не так учён, как ты. Но я привык к действию.

– Хорошо, пусть будет по-твоему, – согласился Моисей, – будет действие. Ты, Корей, и вы, Дафан и Авирон, и все ваши люди должны взять кадильницы, положить в них курения и принести пред лицом Господнем каждый свою кадильницу, двести пятьдесят кадильниц. Изберёт Господь Аарона, Корея или кого-то другого – это и будет суд Божий!

– Нечестный ход, заведомо предательский ход! – в один голос завопили перепуганные Дафан и Авирон. – Наперёд известно, что только Аарону дозволено священствовать – остальные погибнут! Не пойдём!

– А если вы признаёте избранность Аарона, так что ж ропщите? – зловеще усмехнулся Моисей.

Он собирался уже окончательно добить бунтарей своими несокрушимыми логическими построениями, но вдруг осёкся, увидев устремлённый на него насмешливо-вызывающий взгляд Корея, как бы говоривший ему, что ход с его стороны действительно подловатый. И Моисей спросил:

– А ты, Корей, ты пойдёшь?

– Я пойду, – негромко, но решительно ответил он.

И тут Моисей впервые засомневался в своей правоте. Ведь Корей не хуже других знает, что Скиния запретна для всех, кроме Аарона, знает, что даже сыновья Аарона погибли, нарушив запрет Господа. И, несмотря на это пойдёт на неминуемую смерть? Или он так верит в правду свою? Верит, что ради этой его правды Господь изменит своё веление и покажет, что именно он, Корей, истинно свят? Или хотя бы ответит на его пресловутое «почему?».

Не так уж часто слышал Моисей голос Бога, обычно приходилось принимать решения сообразно со своей интуицией, по своему чувству справедливости, вдохновляемому помощью Божьей.

Все ли решения его были удачны? Наверно, нет, но не так уж они и плохи были, если Господь продолжает поддерживать его. Но сколько же раз они с Аароном, чувствуя свою ничтожность, падали ниц и просили Господа дать им сил для принятия того или иного решения!

И сейчас Моисей опять горячо молился. Но не о том, чтобы оказался прав он, а о том, чтобы всё сделалось так, как угодно Господу. Сквозь брошенные Корею справедливые обвинения и о стремлении его к власти, и о рабской натуре, сквозь стройные умозаключения Моисея всё-таки проглядывала иная правда, отличная от правды самого Моисея. Получалось, что может существовать одновременно и правда Корея и его правда, и Моисей не мог теперь с уверенностью сказать, кого изберёт Господь там, у Скинии. Сомнение закралось в его душу…

* * *

И встали перед скинией Моисей, Аарон и Корей, а за ними – всё общество.

И светлым облаком явилась глазам присутствующих Слава Господня.

Этот миг тянулся для Моисея словно вечность. И вот, наконец, голос Божий возвестил:

– Ты, Моисей, и ты, Аарон, отделитесь от остального общества сего, и Я истреблю их в мгновение ока!

Возликовала душа Моисея: прав оказался именно он! Тысячу раз – прав! И, преисполненный великодушием, состраданием к ни в чём не повинным людям, он пал ниц пред Господом, а за ним и Аарон. И оба брата взмолились:

– Боже! Один человек согрешил – зачем же ты гневаешься на всё общество, зачем хочешь погубить всех?

Долго лежали Моисей и Аарон ниц, ожидая ответа, а когда поднялись, Моисей скрепя сердце передал народу такое повеление: отступиться от домов Корея, Дафана и Авирона, ибо сейчас погибнут они, и жёны их, и все люди их, и всё имущество их…

На Корея Моисей старался не смотреть, зная, что на лице того он прочитает всё тот же немой вопрос: почему? – ответа на который так и не последовало.

Дафан и Авирон, прослышавшие, что неминуемая гибель поразит их жилища, наивно решили, что, выйдя из шатров, они смогут спастись от гнева Божьего. И теперь стояли в сторонке вместе со своими домочадцами под открытым небом, вызывая брезгливую жалость.

Домашние Корея тоже вышли, но сам он, наоборот, последовал внутрь шатра. Сделал он это то ли потому, что не желал доставлять Моисею удовольствие зрелищем своей гибели, то ли надеясь в коротком уединении успеть ответить самому себе на мучивший, неразрешимый для него вопрос: почему? А может быть, с отчаянием надеялся, что Господь в последний момент непостижимым образом признает его правду перед правдой Моисея?

Моисей же, чувствуя восторг и невиданную доселе силу в душе, вскричал:

– Слушайте меня, люди! Если умрут они обычной смертью, то не Бог послал меня! Но постигнет их кара небывалая: земля разверзнет уста свои и поглотит их!

Земля вдруг затряслась после этих его слов, сея ужас и панику в народе, вскрылась огромная трещина и из неё появились зловещие языки огненные. И вмиг поглощены были жилища Корея, Дафана и Авирона, а также люди, стоявшие около них…

Моисей, усталый и опустошённый, перевёл дух и возблагодарил Господа.

Как много взял на себя в этот раз Моисей! Мог ли он быть уверен, что способен на это, что совершит такое? Но разве Господь мог не дать ему вдоволь сил для столь назидательного деяния? Восстанавливая перед своими глазами страшную картину гибели людей, Моисей вдруг подумал с удивлением, что среди погибших не было сыновей Корея…

Всю последовавшую затем ночь одна мысль не давала покоя Моисею. Сам он, конечно, не мог вызвать землетрясение, но ещё менее мог заставить это сделать Господа. Он просто молил дать ему сил для совершения необычной казни бунтовщиков, молил со святой верой в необходимость именно такой назидательной казни. И Господь дал ему сил, но ровно столько, сколько счёл нужным: не диктует же он свою волю Богу!

Но вот оказалось, что сил этих недостаточно для уничтожения сынов Корея, оказалось, что Бог зачем-то решил оставить их живыми. Почему? – теперь уже хотелось задать этот излюбленный вопрос Корея Моисею.

Действительно, почему?

Впрочем, этому удивляться не стоило, тотчас же понял Моисей. Ведь ни один из сыновей Корея не принимал участия в возмущении, потому и были, по всей видимости, пощажены Господом.

Но вот чего большее всего хотелось теперь Моисею, так это поговорить с Кореем. Моисей прекрасно знал, как общаться с душами умерших, но не хуже того понимал, что Корей, во всяком случае, именно сейчас откликаться на его желание не станет. Потому торжество победы сталкивалось в душе Моисея с сожалением о Корее, чувство своей правоты в споре с ним не удаляло горького привкуса частичной неправоты.

Однако уже утром общество вновь возроптало на Моисея и Аарона: это вы умертвили народ Господний! – с гневом кричали они, сгрудившись возле шатра Моисея.

Да эти люди не дадут спокойно поразмыслить. Но о чём говорить с ними, если на них действует только страх, да и то – недолго. Как улепётывали они вчера в разные стороны от разверзшейся земли, а сегодня, когда страх чуть ослабел – всё сначала…

* * *

И опять появилось облако, и вышел гнев от Господа:

– Отстранитесь ты, Моисей, и ты, Аарон и Я погублю их! Видите же теперь сами, что никуда не годен сей народ!

И началось поражение в неблагодарном народе, истреблено было около пятнадцати тысяч человек.

Жертв могло быть гораздо больше, если бы Аарон, по приказанию Моисея не взял кадильницу, не положил в неё курения и огня с жертвенника и не встал между мёртвыми и ещё живыми.

Аарон сделал так и спас людей от гнева Божьего, поражение прекратилось…

Моисей же сказал, обращаясь к чудом избежавшим незавидной участи людям:

– Быть благодарными вы не можете, но хоть уверуйте, в конце концов, в того, кто избран по воле Божьей! А если и этого вам мало, пусть каждый из двенадцати колен положит на ночь в Скинию двенадцать жезлов с надписью на каждом жезле имени родоначальника колена.

Так и сделали.

И на другой день по утру все увидели, что жезл колена Левина с именем Аарона единственный расцвёл, пустил почки и принёс миндаль.

– Достаточно вам этого? – устало спросил Моисей. – Способны вы, наконец, понять, что кадильница спасает только тогда, когда находится в надлежащих руках, что жезл цветёт, только когда принадлежит кому должно? Запомните же навсегда: жезл расцвёл только у Аарона!

Однако про себя вдруг неожиданно подумал с удивлением: а почему так произошло?

* * *

– Корей! – глубокой ночью позвал своего противника Моисей. – Мне необходимо чтобы ты пришёл!

– Ты разве что-то недоговорил? – тотчас откуда-то из темноты послышался чуть насмешливый голос.

– Я знал, что ты придёшь, – с удовлетворением произнёс Моисей.

– Ты, не умеющий прощать, не сомневался в моей мягкости к тебе? – немного удивился Корей. Из темноты проступил не чёткий, но вполне узнаваемый образ его такой, каким он был при земной жизни.

– Я хотел сказать, что переживаю твою смерть. Ты не веришь мне?

– Почему же, верю. Но хочу сказать тебе, что ты вновь меня убил. В тебе всегда сочеталось, казалось бы, никак не сочетаемое. Я всегда любил твой кроткий взгляд, а когда он делался властным и жёстким – тогда ненавидел. А ты ещё обвинял меня, что я ищу власти… Не сам ли ты её хочешь?