Юрий Драздов – Жить (страница 3)

И в этот момент, глядя на этот теплый, живой свет в кромешной тьме подземелья, Лекс вдруг отчетливо, с кристальной ясностью, вспомнил. Не Палача. Не его предсмертные слова. Вспомнил Моль. Ее уродливое, перекошенное шрамом лицо, которое в свете масляной лампы казалось почти красивым в своей мрачной, суровой выразительности. Ее единственный, воспаленный, но горящий жизнью и упрямством глаз. Ее голос, хриплый, грубоватый, но полный непоколебимой веры: «Ты не станешь им, Ржавый. Не станешь Палачом. Потому что ты не один. У тебя есть я. И Вэйл. И память о тех, кто тебе помогал. Ты не расходник. Ты — ключ. И ты всё сделаешь правильно. Я верю в тебя».

Он вспомнил Вэйл. Ее холодные, серые, всегда всё просчитывающие глаза. Ее прагматизм, ее цинизм, ее острый, как скальпель, ум. Она никогда не верила в него так, как Моль. Она видела в нем инструмент. Ключ к решению какой-то своей, большой и сложной задачи. Но она помогала ему. Рисковала своей сетью, своей жизнью. Дала ему цель, информацию, оружие, убежище. Она была его единственным союзником в этом мире, где каждый сам за себя.

Он вспомнил даже Векса, старого, циничного алхимика из Т-3. Его ворчливый голос, его лихорадочно блестящие глаза, его бесконечные опыты с «экстрактором эмоций». Он учил его выживать, когда Лекс был еще совсем «зеленым», только начинающим свой путь. Учил не доверять никому, проверять любую информацию, всегда иметь запасной план. Где он сейчас? Жив ли? Лекс не знал. Но он помнил его. И был благодарен.

Он вспомнил всех тех, кто помогал ему на этом бесконечном, мучительном пути. Тех, кто верил в него, даже когда он сам в себя не верил. Тех, кто рисковал собой ради него, даже не зная его настоящего имени. Тех, кто видел в нем не «расходника», не «Вечную Цель», а человека. Лекса. Упрямого, хитрого, сломленного, но не сдавшегося выживальщика.

И эта память, эти лица, эти голоса — они были не просто воспоминаниями. Они были частью него. Самой важной, самой ценной частью. Той, что отличала его от Палача. Той, что не дала ему превратиться в чудовище. Той, что делала его человеком. Даже здесь, в этом аду.

Он сжал светящийся осколок в кулаке. Сильно, до боли в пальцах. Свет, пробиваясь сквозь его кожу, окрасил его руку в призрачный, зеленовато-голубой цвет. И он почувствовал, как внутри него, в той самой пустоте, что только что грозила поглотить его целиком, что-то дрогнуло. Не надежда — надежда была слишком хрупким, слишком эфемерным чувством. Скорее, осознание. Тяжелое, горькое, но необходимое осознание. Он не имеет права сдаваться. Не сейчас. Не после всего, что он пережил. Не после того, как он победил Палача и доказал, что его путь имеет право на существование. Он не может просто лечь и умереть, оставив Моль одну. Оставив Вэйл без ответов. Оставив этот проклятый мир без шанса на изменение.

Он должен жить. Не выживать. Жить. Дышать. Бороться. Искать выход. Не для себя. Для них. Для тех, кто верил в него. Для тех, кто ждал его там, наверху. Для тех, кто, возможно, еще даже не родился, но кому он мог бы помочь своим примером, своей историей. Историей «расходника», который отказался быть расходником.

Он медленно сел на койке. Голова закружилась, перед глазами поплыли цветные круги. Голод, жажда, усталость — всё это навалилось на него с новой силой. Но он больше не обращал на это внимания. Он смотрел на светящийся осколок в своей руке и чувствовал, как его губы, потрескавшиеся, сухие, растягиваются в улыбке. Кривой, горькой, усталой, но улыбке. Первой за долгое, очень долгое время.

— Ладно, — прохрипел он в темноту, и его голос, сорванный, глухой, прозвучал в этой тишине странно, почти чуждо. — Ладно. Я понял. Я не сдамся. Я выберусь. Ради тебя, Моль. Ради Вэйл. Ради тебя, Анна, хотя я тебя никогда и не знал. Ради всех, кто верит в меня. Я выберусь. И я найду способ. Не просто выжить. Жить.

Он сунул осколок обратно в нагрудный карман, ближе к сердцу. Его свет, пробиваясь сквозь плотную ткань куртки, слабо освещал его лицо, его воспаленные, но теперь полные мрачной, горькой решимости глаза. Он поднялся на ноги. Мир покачнулся, но он устоял. Широко расставил ноги, уперся взглядом в темноту. Пустота внутри него никуда не делась. Она всё еще была там, огромная, холодная, равнодушная. Но теперь он знал, что в этой пустоте есть свет. Маленький, теплый, живой огонек, который не дает ему сгинуть окончательно. Огонек памяти. Огонек ответственности. Огонек человечности.

Он вышел из кельи и направился в главный зал. Туда, где на постаменте лежал Молот. Огромный, черный, молчаливый. Его руны были темны, но Лекс знал: они еще загорятся. Когда придет время. А пока он должен был жить. Должен был вернуться. Наверх. К свету. К людям. К новой, еще более тяжелой борьбе.

Часть третья: Дорога вверх

Подъем на поверхность занял у него почти сутки. Не потому, что путь был долог или труден — он знал каждый поворот, каждый камень в этом лабиринте. Потому что его тело, истощенное голодом, жаждой и бессонницей, отказывалось повиноваться. Ускоренный метаболизм, его верный союзник в бою, сейчас был его врагом, пожирая остатки мышц и наполняя каждую клеточку тела тупой, непрекращающейся болью. Каждый шаг давался с чудовищным трудом. Каждый подъем по ржавым, осыпающимся скобам старой вентиляционной шахты требовал всей его воли. Он часто останавливался, приваливаясь спиной к холодному, влажному камню, и дышал, тяжело, хрипло, стараясь унять дрожь в руках и ногах.

Он не ел. Концентраты закончились еще до боя, а то, что он взял с собой в Локацию Зеро, было лишь жалкими крохами. Вода во фляге давно кончилась, и его мучила жажда — сухая, липкая, от которой язык прилипал к нёбу, а в горле першило, словно от песка. Но он шел. Упрямо, стиснув зубы, переставляя непослушные, словно чужие ноги. Он обещал. Себе. Моль. Вэйл. Тому, чей осколок грел его сердце. Он обещал выжить. И он выполнит это обещание. Чего бы это ни стоило.

Мысли его в эти часы были странными, рваными, лишенными привычной логики. Усталость и голод делали свое дело, притупляя сознание и обнажая самые глубокие, самые потаенные уголки души. Он думал о Палаче. Не о том, кого он знал и боялся. О том, кого он видел в своем видении, когда показывал ему Анну. О человеке, который любил и был любим. О человеке, который верил в будущее. О человеке, которого сломал этот жестокий, безжалостный мир. Он думал о том, что Палач, возможно, был прав. В своей ненависти к Системе. В своем желании отомстить. Он просто выбрал не тот путь. Путь силы, который привел его в костяную тюрьму. Лекс должен был найти другой путь. Путь, который не превратит его в чудовище. Путь, который даст ему шанс не просто выжить, а изменить что-то. Хотя бы в своей собственной судьбе. Хотя бы для тех, кто рядом с ним.

Он думал о Системе. О той бездушной, всепожирающей машине, что управляла этим миром. О той, что превратила людей в «расходников», в дичь, в мишени. О той, что назначила награду за его голову и продолжала повышать ставки. Он ненавидел ее. Тихой, холодной, бессильной ненавистью загнанного в угол зверя. Но он понимал, что ненависть — это не выход. Это тот же путь, что выбрал Палач. Нужно было что-то другое. Понимание. Знание. Нужно было узнать, как она работает, кто или что стоит за ней, как ее можно остановить или хотя бы обойти. Нужно было найти Архивы Администратора. Те самые, о которых говорила Вэйл. Где хранились первичные матрицы всех меток. Где, возможно, был ключ к его Долгу. К его свободе. К его человечности.

Он думал о Моль. О том, как она ждет его там, наверху. В явочной квартире Вэйл. Смотрит в окно на серое, унылое небо и ждет. Он знал, что она не спит. Не ест. Просто сидит в своем темном углу, сжавшись в комок, и смотрит на дверь. Ждет. Верит. Что он вернется. Что он сдержит свое обещание. Эта мысль придавала ему сил. Больше, чем глоток воды или кусок концентрата. Она была его якорем. Его связью с реальностью. С тем миром, куда он возвращался.

Наконец, после долгих, мучительных часов подъема, он почувствовал это. Запах. Слабый, едва уловимый, но такой родной, такой желанный запах. Запах пыли, ржавчины, сырого бетона и... дождя. Он выбрался из узкой, ржавой вентиляционной шахты на окраине Т-5, когда серое, низкое небо уже начало темнеть, погружая руины в густые, липкие сумерки. Мелкий, холодный, противный дождь моросил, затягивая всё вокруг серой, влажной пеленой. Но Лекс, стоя на четвереньках у выхода из шахты, подставил лицо этому дождю и закрыл глаза. Он вдыхал этот воздух — сырой, холодный, пропитанный запахами разложения и жизни, — и чувствовал, как жизнь, настоящая, пульсирующая, непредсказуемая, медленно, по капле, возвращается в его измученное, истощенное тело.

Он выбрался. Он вернулся. В этот серый, жестокий, безумный мир. Где его ждала новая охота, новая боль, новая борьба. Но он вернулся. Не сдался. Он сдержал обещание. И теперь, сидя под холодным, моросящим дождем, он чувствовал не радость, не облегчение. Только пустоту. И странное, горькое, но непоколебимое осознание: его война только начинается. И он должен найти в себе силы, чтобы продолжить ее. Не ради себя. Ради тех, кто ждет.