Юрий Драздов – Жить (страница 2)

Награда за его голову теперь составляла двести уровней. Двести! Для большинства обитателей Котлована это была даже не мечта — это была цифра из области ненаучной фантастики. Пропуск в высшую лигу, куда не могли попасть девяносто девять процентов охотников, сколько бы они ни убивали. Достижение, которое делало тебя не просто сильным, а легендой. Новым Палачом. И доступ к его архиву. К его тайнам. К его знаниям о том, как стать неуязвимым, как собирать костяную броню, как поглощать души. Это была не просто награда. Это был билет в бессмертие. В абсолютную, ничем не ограниченную власть. В возможность стать новым богом этого проклятого, больного мира.

И каждый охотник в Котловане, от матёрого профессионала из элитных гильдий до последнего, отчаявшегося бродяги с ржавой заточкой, мечтал получить этот билет. Они не боялись его. Того, кто остановил Палача. Для них он был не героем, не освободителем. Он был просто самой жирной, самой желанной добычей. Вечной Целью. Расходником. И тот факт, что он смог победить самого Палача, не пугал их. Наоборот, раззадоривал. Доказывал, что овчинка стоит выделки. Что риск оправдан. Что игра стоит свеч. Они не знали, как именно он победил. Не знали о Молоте, о «Скверне», о его отказе добивать. Они видели только результат: [Палач] ушёл, [Расходник] жив, награда повышена. И этого было достаточно. Их жадность, их жажда силы, их слепая, животная вера в удачу были сильнее любого страха. Сильнее любого инстинкта самосохранения.

Лекс закрыл глаза. Красные строки оповещения продолжали гореть перед его внутренним взором, впечатанные в сетчатку. Он чувствовал, как внутри него, в той самой пустоте, что только-только начала заполняться, снова разверзается бездна. Не боли, не отчаяния. Ледяного, всепоглощающего, космического равнодушия. Пустота. Именно так называлось это чувство. Абсолютная, звенящая, высасывающая все силы пустота. Он победил. Он совершил невозможное. Он остановил Палача. Не убил — освободил. Дал ему покой, которого тот был лишен сотни циклов. И что же? Что изменилось в его собственной жизни? Ни-че-го. Охота продолжалась. Его метка всё так же пульсировала, выдавая его координаты каждый час. Его долг всё так же висел над ним дамокловым мечом. Его жизнь всё так же стоила дешевле грязи под ногами, а его смерть стала еще более желанной. Он по-прежнему был расходником. Мишенью. Вещью. Ничем.

Он медленно, с трудом, словно его тело весило целую тонну, поднялся на ноги. Постоял, покачиваясь, глядя на осколок, лежащий на постаменте. Тот всё так же мерцал мягким, теплым светом. Словно хотел ему что-то сказать. Утешить. Поддержать. Но Лекс не слышал. Пустота внутри глушила все звуки, все чувства, все эмоции. Он развернулся и, не оглядываясь, пошел прочь из главного зала. В боковой, узкий коридор, который вел в небольшую, похожую на келью комнату, где он провел много часов до боя. Туда, где стояла старая, продавленная койка и лежали его скудные припасы.

Он шел, и каждый его шаг эхом отдавался в пустом, гулком пространстве. Ему нужно было уйти. Спрятаться. Забиться в самую глубокую, темную нору и зализывать раны. Не те, что на теле — они заживут, благодаря ускоренному метаболизму. Те, что в душе. Те, что оставила эта проклятая алая строка, это бездушное, циничное оповещение. Ему нужно было время, чтобы переварить случившееся. Чтобы осознать, что ничего не изменилось. Что его война не закончена. Она только начинается.

Он дошел до кельи, рухнул на жесткую, пахнущую пылью и плесенью койку и уставился в низкий, давящий каменный потолок. В этой комнате не было того призрачного, зеленовато-голубого света. Только кромешная, непроглядная, всепоглощающая тьма. И тишина. Абсолютная, космическая тишина. Он лежал, не шевелясь, не пытаясь заснуть. Просто смотрел в темноту и чувствовал, как внутри него разрастается, ширится, заполняет всё его существо она. Пустота.

Часть вторая: География отчуждения

Прошли сутки. Или, может быть, двое. Время в этом каменном мешке, лишенном смены дня и ночи, превратилось в вязкую, тягучую субстанцию, которая не текла, а стояла, словно болотная жижа. Лекс потерял ему счет. Он почти не спал. Только изредка проваливался в тяжелое, лишенное сновидений забытье, больше похожее на обморок, из которого его вырывал собственный стон или грохот осыпающейся где-то в глубине лабиринта породы. Он почти не ел, заставляя себя проглотить несколько ложек безвкусного концентрата лишь тогда, когда ускоренный метаболизм начинал пожирать его собственные мышцы, вызывая тупую, непрекращающуюся боль во всем теле. Он пил воду, теплую, отдающую пластиком и ржавчиной из старой фляги, и снова ложился, уставившись в темноту.

Он думал. Нет, не думал. Мысли, тяжелые, вязкие, липкие, словно ртуть, не текли, а ворочались в его голове, перекатываясь с боку на бок, не принося ни облегчения, ни ясности. Он прокручивал в голове бой. Каждую секунду. Каждое движение. Каждый удар сердца. Он анализировал, искал ошибки. Он не мог их найти. Он сделал всё, что мог. Он использовал всё, чему научился за свои сто сорок семь жизней: знание местности, подготовку ловушек, слаженную работу с Моль, Молот, «Скверну», даже свой проклятый дар — «Память о смерти». Он победил. Он выжил. Он дал Палачу то, чего тот не мог получить от сотен своих жертв — освобождение. И что в итоге? Пустота. Оглушительная, всепоглощающая пустота и алая строка глобального оповещения, повышающая ставки.

Он думал о Палаче. О том, кем он был до того, как стал легендой. Обычный человек, любивший женщину по имени Анна. Человек, сломленный этим миром и выбравший путь силы, мести, отказа от человечности. Человек, который в конце своего пути, перед лицом смерти, осознал, что всё это было бессмысленно. Что сила не принесла ему ни покоя, ни счастья, ни избавления от боли. Только костяную тюрьму, в которую он замуровал себя и сотни других душ. И теперь его нет. Он ушел, рассыпавшись серебристым пеплом над «Пастью». Ушел навсегда. А Лекс остался. С его заветом. С его памятью. С его осколком. И с его пустотой внутри.

Он думал о себе. О своей бесконечной, бессмысленной жизни, состоящей из череды смертей и возрождений. О своем Долге, который он никогда не брал, но который каким-то непостижимым образом оказался записан на его счет. О своей роли «расходника», которую ему навязала Система. О своем пути выживальщика, бегуна, хитреца, который он выбрал сам, отказавшись от пути силы. Он думал о том, что его путь, его отказ убивать, его стремление остаться человеком — это не weakness, как считали все в Котловане. Это его strength. Его единственное, подлинное преимущество. То, что отличало его от Палача. То, что позволило ему победить не силой, а... пониманием? Состраданием? Отказом быть тем, кем его хотели видеть?

И в тот момент, когда эта мысль, простая и ясная, как удар колокола, оформилась в его сознании, он вдруг понял еще кое-что. То, от чего его сердце, только что бившееся ровно, пропустило удар. Он не хотел возвращаться. Наверх. В этот серый, промозглый, пропитанный кровью и безумием мир. В эту бесконечную, бессмысленную охоту. В эту роль вечной мишени. Он устал. Смертельно, всепоглощающе устал. Как Палач. Как тот, другой Лекс из Лабиринта. Он хотел, чтобы всё это закончилось. Здесь и сейчас. Он хотел остаться здесь. В этой каменной келье. В этой тишине. В этой темноте. Просто лежать и ждать. Ждать, пока голод, жажда или сама «Скверна», пропитавшая это место, не сделают свое дело. Не дадут ему тот самый покой, о котором он мечтал все эти долгие, бесконечные циклы. Покой небытия. Покой конца.

Он закрыл глаза. Эта мысль, простая, заманчивая, как объятия смерти, была такой сладкой. Такой манящей. Он представил, как это будет. Просто перестать дышать. Перестать думать. Перестать чувствовать эту давящую, изматывающую пустоту внутри. Раствориться в этой темноте. Стать ее частью. Навсегда. Без возрождений. Без боли. Без страха. Без надежды. Конец. Абсолютный, окончательный, желанный конец.

Он лежал так, не шевелясь, час, два, три. Время снова перестало существовать. Он слушал тишину. Самую глубокую, самую всепоглощающую тишину в своей жизни. Тишину, в которой не было ни звуков, ни мыслей, ни чувств. Только пустота. И эта пустота, огромная, холодная, равнодушная, словно сама вечность, начала поглощать его. Затягивать в себя. Стирать границы его «я».

И в тот самый момент, когда он уже почти перешагнул невидимую черту, отделяющую жизнь от небытия, когда его сознание начало меркнуть, растворяясь в окружающей тьме, он почувствовал это. Не звук. Не прикосновение. Тепло. Мягкое, ровное, убаюкивающее тепло, исходящее откуда-то извне. Тепло, которое было так чуждо этому холодному, мертвому месту, что он сначала принял его за галлюцинацию, за предсмертный мираж. Он медленно, с трудом, словно выныривая с огромной глубины, открыл глаза.

В кромешной, непроглядной тьме кельи горел свет. Слабый, едва заметный, но отчетливый. Зеленовато-голубой, призрачный свет. Тот самый, что исходил от рун на Молоте, когда он был активен. Но Молот остался в главном зале, у постамента. А свет шел из его нагрудного кармана. Оттуда, где лежал костяной осколок. Он достал его. Маленький, гладкий, теплый. Он светился. Не ярко, не ослепительно. Мягко, ровно, почти ласково. Словно хотел ему что-то сказать. Утешить. Поддержать. Напомнить.