Юрий Драздов – Сингулярность на продажу (страница 19)

– Я знаю.

– И ты все равно хочешь?

Кай посмотрел на Мясника. В его глазах не было страха. Там была решимость, которую ничто не могло сломить.

– Я хочу вернуть дочь, – сказал он. – Не важно, какова цена.

Мясник долго молчал. Потом кивнул.

– Хорошо. Тогда тебе нужен Зигги.

Он повел Кая через двор, мимо костра, где грелись люди, мимо самодельных жилищ, где дети играли в игры, которых Кай не знал. Они остановились у двери, которая вела в бывшую операционную.

– Зигги – лучший, – сказал Мясник. – Он работал на «Ковчег» десять лет. Потом понял, что они делают, и ушел. Он знает их системы лучше, чем они сами.

– Почему он помогает отказникам?

– Потому что он видел, что происходит в чистилище. И он не хочет, чтобы это повторилось.

Мясник открыл дверь, и Кай шагнул внутрь.

Операционная была маленькой, но чистой.

Здесь не было стерильного блеска корпоративных клиник, но был порядок, который говорил о профессионализме. Инструменты лежали на стерилизаторе, разложенные по типам и размерам. На стенах висели схемы нейронных сетей, старые, выцветшие, но точные. В углу стоял столик с ампулами, кабелями, микросхемами.

За столом сидел человек, которого Кай не ожидал увидеть.

Зигги оказался женщиной.

Лет пятидесяти, с короткими седыми волосами, лицом, изрезанным морщинами, и руками, покрытыми старыми шрамами. Она смотрела на Кая с холодным любопытством, как врач, который уже поставил диагноз, но ждет, когда пациент сам его озвучит.

– Ты Кай, – сказала она. Голос у нее был низким, хриплым, как у человека, который много курил, но бросил. – Мясник рассказал мне о тебе. Полицейский, который потерял дочь, нашел ее в чистилище и теперь хочет вернуться.

– Да.

– Ты знаешь, что чип, который ты вставил, – это не игрушка. Это оружие. Он дает доступ к скрытым слоям системы, но он же и выдает твое местоположение. Если «Ковчег» поймет, что ты делаешь, они не просто отключат тебя. Они сотрут твое сознание. Сделают из тебя то, что сделали с твоей дочерью.

– Я знаю.

– И тебя это не пугает?

Кай посмотрел на нее. В ее глазах было что-то, чего он не ожидал. Не сочувствие. Понимание.

– Пугает, – сказал он. – Но я боюсь потерять дочь больше, чем смерти.

Зигги усмехнулась.

– Хороший ответ. Садись.

Кай сел на операционный стол. Холодный металл проступил сквозь тонкую ткань штанов, и он почувствовал, как тело напряглось – старый рефлекс, оставшийся с тех времен, когда он боялся врачей и уколов.

– Чип у тебя? – спросила Зигги.

Кай достал из кармана маленькую прозрачную пластинку, в которой пульсировал золотистый свет. Он носил ее с собой все это время, не расставаясь ни на минуту. Она была его ключом к правде. И его билетом в ад.

Зигги взяла чип, поднесла к свету, рассматривая его через старую лупу.

– Хорошая работа, – сказала она. – Шест сделал? Он умеет, когда хочет.

– Он сказал, что чип дает доступ к скрытым слоям системы.

– Дает. Но не просто доступ. Он переписывает твой нейроинтерфейс, делает тебя невидимым для стандартных сканеров. Но есть одна проблема.

– Какая?

– Ты не сможешь его контролировать. Он сам решит, когда включиться, когда отключиться, когда показать тебе правду, а когда – ложь. Чипы такого типа живут своей жизнью. Они подключаются к системе и начинают учиться. И то, чему они учатся, не всегда безопасно для носителя.

– Ты хочешь сказать, что чип может меня убить?

– Я хочу сказать, что чип может сделать с тобой то, что «Ковчег» делает с оцифрованными. Разобрать твое сознание на части. Использовать твои нейроны как процессоры. Ты станешь частью системы, Кай. И не факт, что сможешь вернуться.

Кай молчал. Он знал, на что идет. Знал с того момента, как взял чип у Шеста. Но теперь, когда опасность стала реальной, когда женщина с шрамами на руках смотрела на него и говорила о смерти, он почувствовал, как страх сжимает горло.

– Делай, – сказал он.

Зигги посмотрела на него долгим взглядом.

– Ты уверен?

– Я никогда не был уверен ни в чем. Но я знаю, что должен это сделать.

Она кивнула.

– Ложись.

Операция длилась два часа.

Зигги работала быстро, точно, как полевой хирург, привыкший к тому, что от каждого движения зависит жизнь. Она сняла старую повязку с левого глаза Кая, осмотрела пустую глазницу, покачала головой.

– Твой глаз вырезали грубо, – сказала она. – Кто делал?

– Мясник.

– Грубо, но чисто. Крови мало, нерв не задет. Хорошо.

Она обработала рану, наложила новую повязку. Потом приступила к главному – активации чипа.

Кай чувствовал, как ее пальцы копаются в затылке, где под кожей лежал маленький кусочек пластика и металла. Зигги подключила к нему тонкие кабели, которые тянулись к старому монитору, где бежали строки кода, непонятные Каю, но явно важные.

– Чип интегрирован хорошо, – сказала она. – Шест знал, что делал. Но он не настроил его. Чип работает в режиме «по умолчанию», а это значит, что он подключен ко всем сетям «Ковчега» без фильтров.

– Что это значит?

– Это значит, что когда ты войдешь в чистилище, ты будешь видеть все. Не только то, что нужно тебе. Ты будешь чувствовать боль, страх, отчаяние каждого сознания, которое там находится. Ты услышишь их голоса, их крики, их молитвы. И ты не сможешь отключиться.

– Я справлюсь.

– Ты так думаешь, – Зигги усмехнулась. – Я работала на «Ковчег» десять лет. Я видела, как люди сходят с ума от одного дня в чистилище. А ты хочешь войти туда без защиты.

– У меня есть защита.

– Какая?

– Моя дочь.

Зигги посмотрела на него. В ее глазах было что-то, похожее на уважение.

– Хорошо, – сказала она. – Тогда держись.

Она нажала кнопку на панели, и мир взорвался светом.

Кай не ожидал, что это будет так больно.

Чип оживал, впиваясь в нейронные окончания, как раскаленная проволока. Он чувствовал, как золотистые щупальца расползаются по мозгу, соединяясь с теми участками, которые раньше были спящими, заблокированными, забытыми. Он видел данные – не на экране, не в интерфейсе, а прямо в сознании. Числа, коды, шифры, лица. Тысячи, миллионы лиц, которые смотрели на него из пустоты.

– Терпи, – сказала Зигги. – Это только начало.

Он закричал. Не от боли – от количества. От того, что в его голове вдруг оказалось слишком много всего. Слишком много голосов, слишком много чувств, слишком много правды, которую он не просил и не хотел знать.