Юрий Драздов – Пробуждение Реальности (страница 2)

Последнее, что он услышал, — не возгласы пассажиров, не визг тормозов, не крик водителя. А тихий, вязкий, пронзительный звон в ушах. Тонкий, высокий, словно лопнула струна внутри черепной коробки, и теперь ее концы вибрируют, задевая оголенные нервы.

Он не почувствовал, как его тело заваливается в проход, задевая чьи-то ноги. Как грязные ботинки соседа в черном пуховике упираются ему в ребра, а потом брезгливо отодвигаются. Как женщина с сумкой-тележкой начинает визжать — тонко, противно, на одной ноте. Как водитель, матерясь, останавливает маршрутку и начинает пробираться через толпу к упавшему пассажиру.

Он провалился. Не в обморок. Не в сон. Даже не в смерть — смерть, наверное, ощущается иначе.

В звенящую, абсолютно черную и бесконечную пустоту, где не было ни запаха бензина, ни духоты, ни ипотеки, ни кредита за телефон, ни Петра Сергеевича, ни вечного гула мегаполиса за окном. Только падение. Бесконечное, свободное падение в никуда. И звон. Монотонный, непрекращающийся звон в ушах.

Время исчезло. Не было ни секунд, ни минут, ни часов. Только это бесконечное, тошнотворное чувство свободного падения в абсолютной пустоте. Александр пытался кричать, но не было ни рта, ни голоса. Пытался схватиться за что-то — не было ни рук, ни стен. Только сознание, заключенное в вакуум, и этот проклятый звон.

А потом пришла боль.

---

Сцена 2: Пробуждение ударом

Боль пришла раньше, чем зрение. И пришла она через нос.

Хруст был настоящим. Не тот киношный «хрусть», который актеры изображают, сворачивая шеи врагам в боевиках, — легкий, почти игрушечный, как хруст печенья. Нет. Это был мокрый, противный, многослойный звук ломающегося хряща, умноженный на вибрацию, которая мгновенно передалась в передние зубы и оттуда — прямо в мозг, словно электрический разряд.

Кр-р-рак.

Александр закричал, но крик получился сдавленным, булькающим, захлебывающимся. Рот мгновенно наполнился чем-то теплым, густым и соленым с явным, отчетливым привкусом ржавого железа. Кровь. Много крови. Он поперхнулся собственной кровью, закашлялся, и вместе с кашлем изо рта вылетели мелкие брызги и что-то твердое, похожее на песок. Песок? Откуда здесь песок?

Он лежал лицом вниз. Грубая, неровная, колючая поверхность впивалась в щеку, в разбитые губы, в подбородок. Это был не гладкий асфальт. Асфальт ровный и твердый, даже если он в ямах. А это… брусчатка? Крупная, колотая, с острыми, неровными краями, словно ее выламывали из старинной мостовой и бросили здесь, не удосужившись обработать.

Левая рука рефлекторно дернулась, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом новом, враждебном мире. Пальцы скользнули по холодным, влажным камням, зачерпнули горсть мелкой крошки и вязкой земли, оцарапались обо что-то острое. И вдруг наткнулись на что-то длинное, металлическое, с явно выраженным острием на конце. Пальцы сжались на этом предмете инстинктивно, судорожно, как утопающий хватается за обломок мачты или проплывающее бревно. Ощущение было мерзким: холодный металл, покрытый бугристой, шелушащейся, крошащейся под пальцами ржавчиной, оставляющей на коже рыжие следы.

Александр попытался открыть глаза. Практически сразу же зажмурился обратно, зашипев сквозь сжатые зубы от резкой боли, пронзившей глазницы. Перед зрачками плясало что-то яркое, синее, пульсирующее, словно неоновая вывеска над ночным клубом, в которую смотришь с расстояния в десять сантиметров. Он попытался моргнуть, смахнуть помеху ресницами, прогнать ее усилием воли, но она не исчезала. Напротив, она становилась четче, ярче, контрастнее, словно настраивала фокус, подбирая оптимальную резкость.

И тут заговорили. Прямо у него в голове.

Звук был абсолютно чужеродным, неестественным. Он возник не снаружи, не через ушные раковины, не из окружающего пространства. Он зародился где-то в районе затылка, в самой сердцевине мозга, в том месте, где, как ему казалось, живет его собственное «я», и волнами разошелся по черепной коробке, отражаясь от внутренних стенок. Это был гулкий, лишенный малейших признаков жизни, эмоций, интонаций женский голос. Так мог бы звучать голосовой помощник в старом автомобильном навигаторе, если бы тот вдруг сошел с ума, решил, что попал в Ад, и теперь комментирует происходящее с ледяным спокойствием.

[Добро пожаловать в Элизиум, Странник.]

Слова повисли в воздухе. Нет, не в воздухе. Они горели прямо перед глазами Александра, перекрывая реальный мир, словно кто-то наложил на его зрение полупрозрачный графический слой. Полупрозрачный синий шрифт. Грубый, рубленый, похожий на старые компьютерные терминалы. Он дрожал, мерцал, пульсировал, словно старая неоновая вывеска над круглосуточной рюмочной в дождливую ноябрьскую ночь. Буквы то становились ярче, то почти угасали, но оставались нечитаемыми — висели перед глазами, как приговор.

Александр замер. Все его тело, только что содрогавшееся от боли в разбитом носе, окаменело. Боль в носу отступила на второй, третий, десятый план, вытесненная ледяным, иррациональным, первобытным ужасом, который поднимался откуда-то из глубины подсознания, из тех древних слоев психики, что достались нам от далеких предков. Он махнул свободной правой рукой перед лицом, пытаясь смахнуть «глюк», как смахивают назойливую муху или паутину. Ладонь прошла сквозь сияющую надпись, как сквозь дым, как сквозь луч света, не задев ее, не сдвинув ни на миллиметр, не вызвав даже легкой ряби.

«Глюк, — пронеслась единственная разумная, спасительная мысль в одуревшем от боли, шока и дезориентации мозгу. — Инсульт. Точно инсульт. Обширное кровоизлияние. Я лежу в маршрутке, и мне это все мерещится. Или я в коме. Глубокая кома после удара виском о поручень. Да. Это объяснение. Логичное. Разумное. Я в коме, и мой умирающий мозг генерирует этот бред».

Он снова открыл глаза, уже шире, с усилием разлепляя слипшиеся от крови и грязи веки, игнорируя пульсирующий текст, который никуда не делся.

Мир вокруг него был не просто неправильным. Он был сюрреалистичным, гротескным кошмаром, собранным из обрывков знакомой, привычной реальности и пропущенным через мясорубку абсолютного, беспросветного безумия. Как будто кто-то взял его воспоминания о районе, в котором он жил, и перерисовал их в стиле картин Иеронима Босха.

Он лежал на остановке. На той самой остановке «Грибок», которую проезжал за минуту до… удара? Смерти? Перехода в кому? Кривой козырек из мутного, пожелтевшего поликарбоната, покрытый толстым слоем копоти, грязи и какого-то странного серого налета, нависал прямо над ним. Только теперь на нем росли не привычные потеки ржавчины с проржавевших болтов, а черные, блестящие, словно смазанные маслом или покрытые слизью, корни. Толстые, узловатые, переплетенные. Они оплетали металлический каркас остановки, проникали в щели, продавливали пластик, свисали вниз удушающими щупальцами, некоторые из которых слегка покачивались, хотя ветра Александр не чувствовал.

Скамейка, на которой по утрам сидели бабушки с сумками-тележками, ожидая автобус до рынка, была перекручена, изломана, деформирована неведомой, чудовищной силой. Деревянные доски вздыбились, раскололись в щепу, и сквозь трещины, сквозь саму структуру дерева пророс тот самый голубоватый, светящийся мох, который Александр заметил краем глаза еще когда лежал лицом в брусчатку. Мох пульсировал, испуская слабое, холодное сияние, и от него исходило ощущение… жизни. Но не доброй, растительной жизни, а какой-то паразитической, чужой, проникающей.

Он приподнялся на локте, превозмогая боль в плече и головокружение, и выплюнул изо рта вязкую, тягучую слюну, смешанную с кровью и пылью. Сгусток шлепнулся на брусчатку и остался лежать, поблескивая в свете двух лун. Рука, сжимающая ржавый нож, дрожала мелкой, противной дрожью — не от страха, а от слабости и перенапряжения мышц. Александр опустил взгляд на оружие. Это был даже не нож в привычном, человеческом понимании. Скорее, грубо выкованная, неровная полоса металла с наспех примотанной к одному концу черной, потрескавшейся изолентой, которая служила рукоятью. Изолента была старой, местами отклеилась, и под ней виднелся все тот же ржавый металл. И она тоже светилась — слабым, гнилостным, желтовато-зеленым светом, словно впитала в себя часть этого проклятого места.

Александр поднял голову выше.

И увидел небо.

Асфальта под ногами не было. Ни привычной серой ленты дороги с разметкой, ни тротуара, ни бордюра. Вместо всего этого — вязкая, чавкающая, пропитанная влагой земля, покрытая густой сетью трещин, из которых сочился легкий, едва заметный белесый пар, словно под поверхностью скрывалось что-то горячее. Земля источала тяжелый, сладковатый, приторный запах — запах гниющих цветов, разложения и чего-то еще, чему Александр не мог подобрать названия.

И небо… Вместо привычной ноябрьской хмари, низких серых туч, сеющего мелкого дождя над головой висели две луны.

Одна — огромная, бледно-голубая, знакомая по земным ночам, но только увеличенная втрое, впятеро, так что занимала почти четверть видимого небосвода. На ее поверхности можно было различить кратеры, моря, горные хребты — все то, что на Земле видно только в телескоп. Но через весь ее диск, от края до края, шла глубокая, черная, зияющая трещина, словно кто-то расколол небесное тело одним чудовищным ударом исполинского молота. Края трещины светились тусклым, багровым светом, словно там, внутри, еще теплился жар давней катастрофы.