Юрий Драздов – Некромант в белом халате. Арка 8. (страница 4)

— Ты не спал, — произнесла она. Её голос был спокойным, но через связь я чувствовал её состояние гораздо глубже, чем могли передать слова. Она была встревожена. Не напугана — Лера давно перестала бояться, — но именно встревожена. Как хирург, который видит, что состояние пациента ухудшилось, но ещё не понимает, насколько серьёзно.

— Я функционирую, — ответил я, не оборачиваясь. — Это не то же самое.

— Ты функционировал и раньше. Но тогда ты хотя бы ложился рядом со мной. А сейчас ты стоишь перед зеркалом и смотришь на себя.

— Я провожу диагностику.

— Диагностику, — повторила она, и в её голосе была та самая интонация, которую я слишком хорошо знал. Интонация, которая говорила: «Я знаю, что ты лжёшь». — И что показывает диагностика?

Я замолчал. Что я мог сказать? «Моя человечность упала до пятнадцати процентов, и будет падать дальше»? «Я превращаюсь в то, что мы уничтожили»? «Я слышу крик Архитектора внутри своей головы, и этот крик больше не кажется мне чужим»? Все эти слова были правдивы. И все они были бесполезны.

Лера подошла ближе. Я чувствовал её приближение каждым нервом, каждым капилляром, каждой клеткой, пропитанной ихором. Она встала рядом со мной — так, чтобы видеть моё лицо, но не загораживать зеркало. Теперь мы оба отражались в нём: я, обнажённый по пояс, с алыми глазами и хитиновым панцирем на груди; и она, одетая в свою обычную боевую форму, с чёрными глазами и бледным, но всё ещё человеческим лицом.

Она смотрела на меня — на моё отражение, на мои глаза, на мои руки. И я знал, что она видит. Через нашу связь она могла воспринимать не только мои мысли, но и физические ощущения. Она чувствовала холод хитиновых пластин на моей груди. Она чувствовала пульсацию ихора в моих сосудах — учащённую, неритмичную, как у пациента в лихорадке. Она чувствовала резонанс с криком Архитектора — слабый, но отчётливый, как эхо далёкого грома.

— Пятнадцать процентов, — произнёс я наконец. Мой голос прозвучал глухо, как будто он шёл не из гортани, а откуда-то из глубины грудной клетки, где пульсировали два сердца. — Так говорит Система. Пятнадцать процентов человечности. Восемьдесят пять — чего-то иного.

— Я знаю, — ответила она. — Я видела отчёт. Через связь.

— Ты видела, — повторил я. — И что ты думаешь?

— Я думаю, что цифры — это просто цифры. Они показывают количество человеческих тканей в твоём организме. Они не показывают, кто ты.

— А кто я? — Я повернулся к ней лицом. Теперь мы стояли друг напротив друга, и мои алые глаза смотрели прямо в её чёрные. — Посмотри на меня, Лера. Посмотри внимательно. Кто я? Человек? Мутант? Конструкт? Вирус? Я не знаю. Я провёл диагностику, и Система не дала мне классификацию. Она просто сказала: «Нечеловеческий организм с остаточными антропоморфными признаками». Это научный термин для «мы не знаем, что ты такое».

Лера не отводила взгляда. Она смотрела на меня так же, как смотрела всегда — прямо, спокойно, без страха. И через связь я чувствовал её состояние. Оно было... странным. Не тревога. Не жалость. Не отвращение. А что-то иное. Что-то, что я не мог классифицировать.

— Ты хочешь знать, кто ты? — спросила она. — Ты — Лев Мечников. Мой муж. Отец Надежды. Врач, который спас мне жизнь больше раз, чем я могу сосчитать. Палач, который убивал наших врагов и называл это эффективностью. Некромант, создавший из мёртвой плоти живых существ. Улей, соединивший наши сознания в единый организм. Всё это — ты. И пятнадцать процентов человечности не отменяют этого. Они просто... добавляют новые слои.

— Новые слои, — горько усмехнулся я. — Ты говоришь как хирург. Как будто моя человечность — это опухоль, которую можно иссечь, а всё остальное — здоровая ткань, которая разрослась и заполнила пустоту.

— А разве это не так? — Она шагнула ближе и взяла мою руку. Мою правую руку — ту самую, которая дрожала раньше, а теперь была неподвижна. Ту, на которой выступили хитиновые чешуйки и из-под ногтей выглядывали костяные иглы. Она не отдёрнулась. Она не поморщилась. Она просто держала её, как держала сотни раз до этого. — Ты думаешь, я не вижу, что ты изменился? Я вижу. Я чувствую. Через связь я чувствую каждый новый капилляр в твоём теле. Каждую новую пластину. Каждую новую мутацию, которую первородный ихор вызывает в твоих клетках. Я чувствую твою боль — и твоё отвращение к себе, и твой страх. И я чувствую крик Архитектора, который ты слышишь прямо сейчас.

— Ты слышишь его? — спросил я, и мой голос дрогнул — впервые за всё время.

— Да. С тех пор, как ты подключил меня к сети снова. Он кричит. Постоянно. И ты резонируешь с ним, потому что твой ихор и его ихор — одной природы.

— И тебя это не пугает?

— Пугает, — призналась она. — Пугает, что ты страдаешь. Пугает, что ты смотришь на себя и видишь чудовище. Пугает, что ты можешь решить, что единственный способ остановить трансформацию — это остановить функционирование.

Я вздрогнул. Она попала в точку — в ту точку, которую я сам ещё не осмелился сформулировать. Мысль о самоуничтожении. О том, чтобы остановить процесс до того, как человечность упадёт до нуля. До того, как я стану вторым Архитектором. Протокол «Чистый лист» всё ещё существовал в моей Системе. Я мог активировать его в любой момент.

— Ты думал об этом, — продолжила Лера, и это был не вопрос. — Я знаю. Я чувствовала это через связь, даже когда ты пытался скрыть. Ты думал: «Если я превращаюсь в Архитектора, если я становлюсь угрозой для тех, кого люблю, — я должен остановиться». Но ты не остановился. Ты стоишь здесь. Ты смотришь в зеркало. Ты анализируешь. Ты функционируешь. И это значит, что ты ещё не сдался.

— А если сдамся? — тихо спросил я.

— Тогда я буду рядом. Как была всегда. И я скажу тебе то, что говорю сейчас: я вижу в тебе человека.

— Человека? — я посмотрел на наши соединённые руки. Мои пальцы, с костяными иглами и чешуйками, лежали в её ладони. Её кожа — бледная, но человеческая, тёплая (благодаря насосу Стрелка, который гнал ихор по её сосудам), — контрастировала с моей серой, полупрозрачной кожей. — Как ты можешь видеть человека в этом?

— Потому что человек — это не количество тканей. Не процент человеческой ДНК. Не форма глаз или наличие дрожи в руках. — Она подняла мою руку и прижала её к своей груди — туда, где под слоями шрамов пульсировали три сердца. Её, «Берсерк» и «Архивариус». — Человек — это способность любить. Способность страдать. Способность делать выбор. Ты любишь меня. Ты страдаешь от того, что сделал с Архитектором. Ты выбрал не активировать протокол «Чистый лист». И пока ты это делаешь — ты человек. Какие бы цифры ни показывала Система.

Её слова были как бальзам на рану — но рана была слишком глубока, чтобы зажить от одних слов. Я смотрел на неё, и через нашу связь я чувствовал, что она искренна. Она действительно видела во мне человека. Не чудовище. Не вирус. Не нового Архитектора. А того же Льва Мечникова, которого встретила в тоннелях метро много месяцев назад. Изменившегося — да. Трансформированного — да. Но сохранившего что-то, что она могла любить.

— Ты знаешь, что Архитектор говорил мне перед операцией? — спросил я. — Он говорил, что я — его отражение. Его ученик. Его самый успешный прототип. И теперь, когда я смотрю на себя... я думаю, что он был прав. Я использовал те же методы, что и он. Я превратил врага в страдающую биомассу, запертую в вечной агонии. Я назвал это исцелением. Но это была пытка. Просто с медицинским обоснованием.

— Да, — спокойно ответила Лера. — Ты сделал это. И это было жестоко. Возможно, более жестоко, чем всё, что мы делали раньше. Но ты сделал это не ради удовольствия. Не ради власти. Ты сделал это, потому что Архитектор угрожал нам. Потому что он хотел вскрыть тебя и изучить твои сердца. Потому что он стоял между нами и будущим.

— Это оправдание? — спросил я.

— Нет. Это объяснение. Оправдания ищут те, кто не хочет признавать свои действия. А ты — ты признаёшь. Ты стоишь перед зеркалом и смотришь на свои руки. Ты слушаешь крик Архитектора и не блокируешь его. Ты страдаешь от того, что сделал. Это не поведение чудовища. Чудовище не страдает. Чудовище просто функционирует.

— Как Архитектор.

— Как Архитектор, — согласилась она. — Он не страдал от того, что делал. До самого конца — до того момента, как мы показали ему нашу связь, — он не чувствовал ни сожаления, ни вины. Он просто анализировал. Просто функционировал. Ты — другой. Ты чувствуешь. Слишком много, возможно. Но именно это делает тебя человеком.

Я посмотрел на наши руки — всё ещё соединённые, всё ещё прижатые к её груди. Костяные иглы под моими ногтями медленно втянулись обратно — я не контролировал это сознательно, но моё тело, кажется, реагировало на её присутствие, на её прикосновение, на её слова. Чешуйки на тыльной стороне ладоней, которые были напряжены и топорщились, как у испуганного животного, теперь прилегли и стали почти незаметными. Моя трансформация не обратилась вспять — это было невозможно. Но она... замедлилась. Как будто организм, подпитываемый первородным ихором, получил сигнал: «Стоп. Пока. Мы не одни. Мы в безопасности».

— Ты чувствуешь это? — спросил я. — Чешуйки. Они расслабились.

— Чувствую, — она слабо улыбнулась. — Твоё тело реагирует на меня. Так же, как моё — на тебя. Ты думаешь, что стал чужим самому себе. Но твоё тело помнит меня. Помнит нас. Помнит Улей.