Юрий Драздов – Некромант в белом халате. Арка 8. (страница 3)

Он не просто кричал от боли. Боль была бы понятна — боль можно классифицировать, измерить, купировать. Нет, он кричал от осознания. Осознания того, что он стал. Осознания того, что он потерял. И осознания того, что он никогда не умрёт — потому что я, его коллега, его зеркальное отражение, позаботился о том, чтобы сохранить его в идеальном функциональном состоянии навсегда.

И самое ужасное — я чувствовал этот крик как свой собственный. Мой ихор, насыщенный первородной энергией, вибрировал на той же частоте, что и ихор Архитектора. Моя паразитическая сеть, разросшаяся до каждого органа, каждой ткани, каждой клетки, улавливала сигналы его сети, которая теперь была подключена к системам «Прометея». Мы были связаны — не так, как я был связан с Лерой, не через любовь и общую цель, а через общую субстанцию, общую мутацию, общую цену, которую мы оба заплатили за право называться совершенными.

Я чувствовал, как его биомасса растёт, пульсирует, распространяется по операционной. Я чувствовал, как его нейроны, всё ещё активные, всё ещё мыслящие, генерируют сигналы, которые никуда не идут — потому что его тело больше не может двигаться, не может говорить, не может даже закрыть глаза (у него, кажется, больше не было век). Я чувствовал, как его сознание — то, что когда-то было Архитектором, гениальным учёным, создателем «Поводка» и «Химеры», — медленно, невыносимо медленно теряет связность, распадается на фрагменты, но не может распасться до конца, потому что регенерация, запущенная первородным ихором, постоянно восстанавливает повреждённые нейронные связи.

Он был заперт в теле, которое не было телом. В разуме, который не мог перестать мыслить. В жизни, которая не могла закончиться. И я — я, Лев Мечников, Некромант, целитель, палач, — я сделал это с ним. Не в пылу битвы. Не в припадке ярости. А хладнокровно, осознанно, хирургически точно. Я рассчитал дозу первородного ихора, я направил его через свою кровь в его инструмент, я контролировал процесс трансформации, чтобы он не убил Архитектора, а сохранил его в состоянии вечной, непрекращающейся агонии.

И тогда, в библиотеке у камина, я назвал это справедливостью. Я назвал это необходимостью. Я сказал Лере, что Архитектор — это ресурс, библиотека, источник знаний, который мы не можем позволить себе уничтожить. Но теперь, стоя перед зеркалом и глядя в свои алые, нечеловеческие глаза, я понимал: это была ложь. Удобная, рациональная, хирургически точная ложь, которой я прикрыл свой истинный мотив. Месть. Простую, древнюю, человеческую (человеческую! какая ирония) месть. Архитектор хотел вскрыть меня и изучить мои сердца. И в ответ я вскрыл его — не в медицинском, а в экзистенциальном смысле, — и оставил в состоянии вечного вскрытия, где он сам был и пациентом, и операционной, и инструментом.

И теперь его крик звучал во мне. Не как внешний шум, который можно заблокировать. А как внутренний резонанс. Как будто моя собственная паразитическая сеть, мой собственный первородный ихор, моя собственная трансформация отзывались на его состояние. Я чувствовал его агонию как фантомную боль — ту самую, которую я чувствовал, когда Леру ранили в бою. Только теперь эта боль не была отражением реальной раны. Она была отражением бесконечного, незаживающего, вечного страдания, которое я сам создал.

Я опёрся руками о раму зеркала. Мои пальцы — с костяными иглами, с хитиновыми чешуйками, с нечеловеческой гибкостью — оставили в древесине глубокие борозды. Я смотрел на свои руки и думал: этими руками я держал Леру, когда она была в кататонии. Этими руками я накладывал швы на её раны. Этими руками я гладил Пульса по голове. Этими руками я убивал. Этими руками я исцелял. И этими же руками я превратил живое существо — да, врага, да, чудовище, но всё же существо, способное мыслить и чувствовать, — в бесконечно страдающую биомассу.

Достоин ли я после этого называться врачом? Достоин ли я после этого называться человеком? Достоин ли я после этого той любви, которую дарит мне Лера, той преданности, которую дарит мне Пульс, того уважения, которое дарит мне Аякс, той заботы, которую дарит мне Майя?

Крик Архитектора усилился. Или, возможно, это моё восприятие обострилось настолько, что я начал различать в этом крике отдельные... нет, не слова. Мысли. Он больше не мог формулировать слова — речевые центры его мозга были разрушены и восстановлены в искажённом виде. Но он мог думать. И его мысли, как радиосигналы, транслировались через паразитическую сеть «Прометея», доступные любому, кто был к ней подключён. То есть мне. И Лере. И, возможно, «Матери Улья», которая спала в своей пещере и видела сны, полные чужих страданий.

«Ты... ты... сделал... это... со... мной...» — пульсировало в моём сознании. Не как речь, а как поток образов. Я видел себя — такого, каким Архитектор видел меня в последние мгновения перед трансформацией. Огромного, искажённого, с алыми глазами, горящими в темноте, с когтем на левой руке и чёрным ихором, капающим из ран. Я видел себя как чудовище. Как неумолимую, безжалостную силу, которая пришла не убить, а трансформировать. Которая пришла не наказать, а переделать под свои нужды.

«Ты... стал... мной...» — продолжал Архитектор, и в его мыслях-импульсах было что-то, чего я не ожидал. Не обвинение. Не проклятие. А... удовлетворение? Да, удовлетворение. Как будто он, даже в своём бесконечном страдании, видел в моей трансформации доказательство своей правоты. «Я... говорил... тебе... ты... моё... отражение... ты... мой... ученик... ты... повторил... мои... методы... ты... стал... тем... что... я... создавал...»

— Замолчи, — прошептал я, и мой голос — низкий, металлический, нечеловеческий — прозвучал чужим даже для меня самого.

«Ты... не... можешь... заставить... меня... замолчать... так же... как... я... не... мог... заставить... замолчать... себя... ты... сделал... меня... частью... себя... ты... впустил... меня... в... свою... сеть... и... теперь... я... всегда... буду... здесь... напоминать... тебе... кто... ты... есть...»

Я закрыл глаза. Крик продолжался. Он проходил сквозь веки, сквозь хитиновые пластины, сквозь кости черепа — прямо в тот участок сознания, который всё ещё называл себя «я». И я понимал, что Архитектор прав. Я впустил его в себя. Когда я подключился к нему через первородный ихор, когда я направил свою сеть в его организм, чтобы контролировать процесс трансформации, — я создал канал. Двусторонний канал. И теперь он не мог закрыться. Архитектор стал частью Улья — не добровольно, как Лера, не инстинктивно, как Пульс, а насильно, как заражённый орган, который невозможно ампутировать.

И его крик — его бесконечный, непрекращающийся, агонизирующий крик — стал частью меня.

Я открыл глаза и снова посмотрел в зеркало. Алые глаза. Чёрные сосуды. Хитиновые пластины. Костяные иглы. Чешуйки. Панцирь на груди. Два сердца, пульсирующих в разных ритмах. Пятнадцать процентов человечности — и эта цифра будет падать дальше. Восемьдесят пять процентов чего-то иного — и эта цифра будет расти.

И где-то внутри этого существа — глубоко, очень глубоко, как пациент под наркозом, который не может проснуться, но продолжает видеть сны, — всё ещё существовал Лев Мечников. Тот, кто когда-то боялся вида крови. Тот, кто мечтал спасать жизни. Тот, кто полюбил медсестру в заброшенном морге и соединил с ней свою душу через свадебный ритуал. Тот, кто плакал, вырезая из неё тератому их нерождённой дочери.

Он был там. Я знал это. Но он был погребён под слоями хитина, под литрами ихора, под гигабайтами тактических протоколов и медицинских алгоритмов. И с каждым днём, с каждой операцией, с каждой битвой, с каждым использованием первородного ихора — он погружался всё глубже. Пока не останется только Некромант. Только Улей. Только функция.

Дверь библиотеки открылась.

Я не обернулся — я знал, кто это, ещё до того, как услышал шаги. Моя паразитическая сеть, расширенная и усиленная, улавливала биосигналы в радиусе всего «Прометея». Я чувствовал каждое живое существо в этом здании. Пульса, спящего в углу бывшего склада (его три сердца бились ровно и спокойно). Майю, обрабатывающую инструменты в импровизированной лаборатории (её сердце билось чаще обычного — последствия контузии). Аякса, патрулирующего периметр (его сердце было спокойно, но дыхание — настороженным, как у солдата, который не верит, что война закончилась). Санитара-4, стоящего у входа с оптическим сенсором, горящим зелёным светом (он не имел сердца в человеческом смысле, но его некро-механический насос пульсировал ровно и монотонно). Архитектора, кричащего в своей операционной-тюрьме (его сердце — одно-единственное, человеческое, — билось неровно, аритмично, как у пациента в критическом состоянии). «Мать Улья», спящую в своей пещере (её тысяча сердец билась в медленном, синхронном ритме, который напоминал дыхание океана).

И Леру. Её приближение я чувствовал особенно остро. Её сердце — насос Стрелка, который когда-то был сердцем Санитара-1, а потом стал частью её, — билось в унисон с моими двумя. Её модуль «Альфа» посылал сигналы, которые мой модуль «Омега» принимал и расшифровывал ещё до того, как они достигали моего сознания. Она вошла в библиотеку и остановилась за моей спиной, глядя на меня — на мою обнажённую спину, покрытую хитиновыми пластинами, на мои плечи, усеянные чешуйками, на мои руки, в которых пульсировали костяные иглы.