Юрий Драздов – Некромант в белом халате. Арка 8. (страница 6)

Я помнил ту операцию до мельчайших деталей. Каждое движение скальпеля. Каждую каплю ихора, упавшую на пол операционной. Каждый звук, который издавала Лера — не крики, она не кричала, она никогда не кричит от боли, — а те тихие, почти беззвучные выдохи, которые были страшнее любого крика. Я помнил, как мои пальцы, ещё человеческие, ещё дрожащие от неврологического расстройства, извлекли из неё сгусток мутировавшей плоти — тератому, которая должна была стать нашим сыном. Я помнил, как посмотрел на этот сгусток и увидел в нём не опухоль, а ребёнка. Нашего нерождённого ребёнка, которого мы зачали в мире, где у детей не было шансов.

И я помнил, что сказал Лере после операции. «Мы не сможем иметь детей. Твоя репродуктивная система повреждена мутациями. Моя — ихором. Это конец нашей генетической линии». Она ничего не ответила тогда. Просто закрыла глаза и ушла в кататонию — на те самые долгие дни, когда я думал, что потерял её навсегда.

Теперь, спустя месяцы, спустя десятки битв, спустя смерть и воскрешение, спустя превращение Архитектора в вечно кричащую биомассу, — теперь я стоял перед дверью нашей комнаты и боялся войти. Потому что я чувствовал через нашу связь то, что чувствовала Лера. И это чувство было мне знакомо. Слишком знакомо. Я испытывал его однажды — в морге, когда мы проводили наш свадебный ритуал. Тогда это было предчувствие катастрофы. Теперь — предчувствие чуда.

И я не знал, что страшнее.

---

Часть 1: Симптомы

Это началось три недели назад. Или, возможно, раньше — просто я, погружённый в работу по преобразованию «Прометея», не замечал очевидного. Моя паразитическая сеть, расширенная и усиленная первородным ихором, фиксировала тысячи биосигналов каждую секунду. Я знал, когда у Майи повышалось давление (после каждой перевязки тяжелораненых). Я знал, когда Аякс просыпался от ночных кошмаров (примерно в три часа ночи, всегда в одно и то же время). Я знал, когда Пульс, бегущий по коридорам «Прометея», находил что-то интересное (его сердцебиение ускорялось на двенадцать процентов). И я знал каждое изменение в организме Леры — или думал, что знал.

Первый симптом я пропустил. Просто не придал значения. Лера отключила связь на семнадцать минут. Это произошло утром, когда я работал в операционной, переоборудованной под лабораторию. Я как раз изучал образцы тканей Архитектора — те самые, которые взял у него до того, как его тело окончательно разрослось и поглотило половину бывшей операционной. Мои пальцы, теперь украшенные костяными иглами, держали пинцет с микроскопической точностью. Я был сосредоточен. Я был в клиническом режиме. И всё же, когда связь с Лерой прервалась, я почувствовал это.

Это было похоже на удар под дых. Не физический — ментальный. Пустота в том участке сознания, где всегда пульсировал её сигнал. Модуль «Омега» в моём позвоночнике зафиксировал отключение и выдал предупреждение. Я отложил пинцет и потянулся к связи, чтобы восстановить её, но она уже вернулась. Так же внезапно, как исчезла.

— Лера, — произнёс я через связь. — Ты отключалась.

— Да, — ответила она. Её мысленный голос был спокойным, но в нём была какая-то новая нота. Я не мог её идентифицировать. — Мне нужно было побыть одной.

— Зачем? Что-то случилось?

— Ничего. Просто... нужно было подумать.

Это было странно. Лера никогда не отключалась. Даже в самые тёмные дни после кататонии, когда её сознание только начинало возвращаться, она держала связь открытой. Мы были Ульем — единым организмом, разделённым на два тела. Отключение для нас было противоестественным. Это было как если бы ваша правая рука вдруг решила, что ей нужно побыть одной.

Но я не стал давить. Я доверял ей. Всегда доверял. Если она сказала, что ей нужно подумать, — значит, так и было. Я вернулся к изучению образцов Архитектора и постарался забыть об этом инциденте.

Второй симптом я тоже пропустил. Вернее, я его зафиксировал, но неправильно интерпретировал. Это случилось через два дня после первого отключения. Мы ужинали в бывшей библиотеке Архитектора — теперь это была наша общая комната, где мы собирались после долгого дня. Майя приготовила еду из концентратов, которые мы нашли на складах «Прометея». Аякс, сидя у камина, рассказывал о патрулировании периметра. Пульс лежал у моих ног и грыз какую-то кость, найденную в подвалах. Всё было как обычно.

Кроме одного. Лера не прикоснулась к еде.

— Ты не голодна? — спросил я, кивая на её нетронутую тарелку.

— Не хочется, — ответила она. — Странный вкус.

— Вкус нормальный, — заметила Майя. — Концентраты стандартные. Мы едим их уже месяц.

— Знаю. Просто... не хочется.

Я посмотрел на неё внимательнее. Имплант-глаз автоматически провёл диагностику: температура тела в норме, пульс стабильный, уровень ихора в сосудах — стандартный. Никаких признаков болезни. Никаких отклонений. И всё же что-то было не так. Что-то в её позе. Что-то в том, как она смотрела на еду — не с отвращением, а с какой-то отстранённостью. Как будто её тело отвергало концентраты на каком-то глубинном, инстинктивном уровне.

— Система, — произнёс я мысленно, чтобы не тревожить остальных. — Полная диагностика носителя «Лера».

[ЗАПРОС ВЫПОЛНЕН. НОСИТЕЛЬ «ЛЕРА»: ВСЕ ПОКАЗАТЕЛИ В НОРМЕ. ОТКЛОНЕНИЙ НЕ ОБНАРУЖЕНО.]

— Никаких отклонений, — сказал я вслух.

— Я же говорила, — Лера слабо улыбнулась. — Просто странный вкус.

Я кивнул и продолжил есть. Но где-то глубоко внутри — там, где всё ещё сохранялся врач, обученный замечать детали, — зажглась тревожная лампочка. Я проигнорировал её. Решил, что это просто усталость. Мы все устали. Месяцы боёв, потерь, трансформаций — они не проходят бесследно. Даже для Улья.

Третий симптом я заметил, но снова не придал значения. Через пять дней после первого отключения Лера уснула днём. Просто легла на кровать в нашей комнате и отключилась на два часа. Это было ненормально. Её модуль «Альфа» контролировал циклы сна с точностью до минуты. Четыре часа в сутки, не больше и не меньше. Режим пониженной активности, который она могла активировать в любой момент, но никогда не делала этого без необходимости. А тут — два часа днём, без предупреждения, без объяснения.

Я вошёл в комнату и увидел её спящей. Она лежала на боку, поджав колени к груди, и дышала глубоко и ровно. Её лицо, обычно напряжённое и сосредоточенное, было расслабленным. Почти безмятежным. Я стоял и смотрел на неё несколько минут. Моя правая рука — та самая, которая теперь была неподвижна, — слегка дрогнула. Не от неврологии. От чего-то иного. От предчувствия.

Я подошёл к кровати и сел рядом. Через связь, которая была открыта (теперь она всегда была открыта), я чувствовал её состояние. Сон. Глубокий, спокойный сон без сновидений. Но под этим слоем покоя пульсировало что-то ещё. Что-то, что я не мог идентифицировать. Какой-то новый ритм. Слабый, едва уловимый, но постоянный. Как будто внутри неё билось что-то маленькое. Что-то живое.

Я отмёл эту мысль. Это невозможно. Я сам проводил операцию. Я сам удалил тератому. Я сам сказал Лере, что детей у нас не будет. Моя репродуктивная система была разрушена ихором. Её — мутациями. Мы были бесплодны. Это был медицинский факт, подтверждённый десятками диагностик. Я не мог ошибиться. Я никогда не ошибался в диагнозах.

Если бы.

Четвёртый симптом я уже не мог игнорировать. Это случилось через десять дней после первого отключения. Я работал в лаборатории, изучая нейро-спинальную сеть Архитектора — ту самую, которую я извлёк из его биомассы до того, как она окончательно разрослась. Лера была в соседней комнате — она помогала Майе сортировать медицинские инструменты, которые мы нашли на складах «Прометея». Между нами была стена толщиной в полметра. И связь, которая передавала всё.

И вдруг я почувствовал тошноту. Не свою — её. Резкий, внезапный приступ тошноты, который заставил Леру прервать работу и прислониться к стене. Через связь я ощутил спазм в её желудке, холодный пот на лбу, слабость в ногах. Это длилось несколько секунд, а затем отпустило так же внезапно, как началось.

— Что это было? — спросил я через связь, уже направляясь к двери.

— Ничего, — ответила она, но её мысленный голос был напряжённым. — Просто... головокружение.

— Это не головокружение. Это тошнота. Я чувствовал её.

— Ты чувствовал, — согласилась она. — Но это ничего. Уже прошло.

Я вошёл в комнату. Лера стояла у стола, на котором были разложены инструменты. Её лицо было бледным — более бледным, чем обычно. Её руки, державшие скальпель, слегка дрожали. Майя стояла рядом с обеспокоенным выражением лица.

— Лера, — произнёс я, подходя ближе. — Это не «ничего». Тошнота. Дневная сонливость. Отказ от еды. Отключения связи. Ты что-то скрываешь.

— Я ничего не скрываю, — ответила она, но её глаза — чёрные, глубокие, — избегали моего взгляда.

— Тогда посмотри на меня и скажи, что ты в порядке.

Она посмотрела. Долго, пристально, не отводя глаз. И через нашу связь я почувствовал то, что она чувствовала. Страх. Не тот страх, который возникает перед боем — острый, мобилизующий. А другой. Глубинный, экзистенциальный страх. Страх надежды. Страх поверить в чудо и снова его потерять.

— Я не знаю, в порядке ли я, — тихо произнесла она. — Я не знаю, что со мной. Но я... я чувствую что-то. Что-то, чего не чувствовала с тех пор, как...