Юрий Драздов – Некромант в белом халате. Арка 7. (страница 5)

Бой закончился. Я стоял посреди базы, тяжело дыша (рефлекторно — мои лёгкие не нуждались в кислороде), и смотрел на поле боя. Восемь мёртвых «костоломов». Одна рана на моём плече. Ни одной царапины на Лере. Ни одной потери среди наших.

— Ты ранен, — произнесла Лера, спускаясь с башни. Она подошла ко мне и коснулась плеча — туда, где из раны сочился ихор. Её пальцы были холодными, но прикосновение было осторожным, почти нежным. — Я чувствовала это. Боль. Твою и свою. Она смешалась, и я...

— Ты закричала, — закончил я за неё. — Я знаю. Я тоже.

— Это был болевой резонанс, — тихо произнесла она. — Когда нас ранят одновременно — тебя физически, а меня через связь, — боль удваивается. Отражается от одного к другому и обратно. Это... опасно.

— Но мы справились. — Я положил свою правую руку поверх её ладони, всё ещё лежащей на моём плече. — Мы адаптировались. Мы научились использовать связь, а не бороться с ней. Твои выстрелы больше не дезориентируют меня. Мои раны больше не парализуют тебя. Мы функционируем. Как единый организм. Как Улей.

— Восемь целей, — произнёс Аякс, подходя к нам. Он осмотрел поле боя с выражением, которое я мог бы назвать профессиональным удовлетворением. — Ты убил четверых. Лера — четверых. Ни одного промаха. Ни одной потери. Это лучший результат из всех, что я видел.

— Это не я и не она, — ответил я. — Это мы. Вместе. Улей.

Аякс кивнул. Он всё ещё не до конца понимал, что мы такое, но он принимал это. Как солдат, он видел результат. А результат был впечатляющим.

\-\--

Вечером мы снова сидели у костра. Того самого костра, который развели в бывшей казарме военной базы — теперь очищенной от мутантов и безопасной для ночлега. Майя обрабатывала мою рану (хотя она уже начала затягиваться благодаря регенерации), а Лера сидела рядом и смотрела на огонь. Её лицо было спокойным, но я знал, что внутри неё происходит сложная работа — анализ, оценка, переосмысление всего, что случилось за день.

— Знаешь, — произнесла она наконец, — когда я потребовала имплантировать мне ядро улья, я думала только об одном: о силе. О том, чтобы стать сильнее настолько, чтобы никто больше не мог сломать меня. Чтобы я больше никогда не была обузой. Чтобы я могла защищать тебя так же, как ты защищал меня.

— И ты стала сильнее, — ответил я. — Намного сильнее.

— Да. Но я стала и уязвимее. — Она повернулась ко мне, и в её чёрных глазах отражался свет костра. — Сегодня, когда ты был ранен, я не просто почувствовала твою боль. Я почувствовала твой страх. Твою ярость. Твою решимость. Всё, что ты чувствовал в бою, прошло через меня. И это было... ошеломляюще. Раньше я сражалась одна, даже когда мы были рядом. Теперь я сражаюсь как часть тебя. И это не просто изменение тактики. Это изменение сущности.

— Ты жалеешь? — спросил я. Этот вопрос висел между нами с момента операции, но я не решался задать его. Теперь он прозвучал сам собой.

— Нет, — твёрдо ответила она. — Я не жалею. Потому что теперь я знаю точно: что бы ни случилось, мы встретим это вместе. Твоя боль — это моя боль. Твоя победа — это моя победа. Твой страх — это мой страх. Но и моя решимость — это твоя решимость. И пока мы вместе, нас не сломать. Ни поодиночке. Ни вместе. Мы — Улей. И мы функционируем.

— Функционируем, — согласился я.

Я взял её руку и прижал к своей груди — туда, где под слоями шрамов, хитиновых пластин и импланта «Омега» пульсировали два моих сердца. Через прикосновение я почувствовал её сердце — то самое, которое когда-то было только её, а теперь стало частью нашей общей сети. Три сердца. Один ритм. Один Улей.

И это было правильно.

Пульс подошёл и сел рядом с нами. Его жёлтые глаза смотрели на огонь, но я знал, что он прислушивается — не к звукам, а к сигналам нашей сети. Его собственное сердце (точнее, три его сердца) бились в унисон с нашим ритмом, как будто он тоже был частью Улья. Что, в сущности, так и было. Он был создан моими руками. Он был подключён к паразитической сети. Он был частью стаи. Частью семьи.

Где-то на востоке, за сотни километров отсюда, ждал «Прометей». Финальная битва. Последний рубеж. Но сейчас это было неважно. Сейчас важны были только мы — четверо у костра, в разрушенной казарме посреди Пустоши. Мы, стая, семья, Улей. Мы, которые прошли через боль, потери, кататонию, операции, смерть — и всё ещё функционировали. Всё ещё жили. Всё ещё были вместе.

Завтра нас ждал новый день. Новые бои. Новые испытания. Но я знал, что мы готовы. Потому что теперь мы были не просто группой выживших. Мы были единым организмом, распределённым между несколькими телами. И пока бились наши сердца — все наши сердца, человеческие и некро-механические, — мы были непобедимы.

\-\--

Конец сорок первой главы

Глава 42: Осада «Мёртвого города»

Хирургия учит нас, что массовая травма отличается от индивидуальной не количественно, а качественно. Когда раненых — сотни, сортировка становится не медицинской процедурой, а философским упражнением. Кого спасать первым? Того, у кого больше шансов выжить? Или того, кто важнее для выживания группы? В ординатуре нас учили: спасай по степени тяжести. В реальном мире — в мире, где я стал Некромантом, а моя жена превратилась в половину единого организма, — я понял: спасай тех, кто может спасти других. Это не этика. Это математика войны.

И эта математика привела нас в «Мёртвый город».

---

Часть 1: Предвестие бури

Мы стояли на границе разрушенного мегаполиса, и я чувствовал запах гниющей плоти. Не той, что разлагается в Пустоши после боя — этот запах я знал слишком хорошо, он стал для меня почти привычным, почти родным, — а другой. Более старый. Более концентрированный. Запах города, который умер не вчера и не месяц назад, а в первые дни катастрофы, когда вирус «Гнев Божий» вырвался из лабораторий «Бионикой» и за несколько недель превратил цветущий мегаполис в братскую могилу на несколько миллионов тел.

Теперь эти тела — или то, во что они превратились, — лежали под завалами, в запечатанных квартирах, в затопленных тоннелях метро. Они больше не представляли биологической опасности — вирус давно отпировал и ушёл, оставив после себя только пустые оболочки. Но они источали этот запах. Вечный, неизбывный, как напоминание о том, что мир, который мы знали, закончился.

«Мёртвый город». Так мы назвали его на тактической карте. Официально он когда-то назывался Новосибирском — одним из последних оплотов цивилизации за Уралом, местом, куда эвакуировали выживших из европейской части континента. Но эвакуация не помогла. Вирус добрался и сюда. И теперь от города остались только остовы небоскрёбов, торчащие из серого смога, как рёбра мертвеца из разложившейся грудной клетки.

— Красиво, — произнесла Лера, стоя рядом со мной на возвышении. В её голосе была ирония — та самая, которую я не слышал со времён свадьбы в морге. — В извращённом, патологоанатомическом смысле.

— Ты читаешь мои мысли, — ответил я. И это не было метафорой. Через модули «Альфа» и «Омега» её сознание действительно улавливало мои образы. Она видела рёбра мертвеца, которые видел я. Она чувствовала запах гниющей плоти, который чувствовал я. Мы были единым организмом, разделённым на два тела, и «Мёртвый город» расстилался перед нами как операционный стол, на котором лежал пациент, ожидающий вскрытия.

Лера слабо улыбнулась и взяла меня за руку. Её пальцы — холодные, как всегда, но живые, сильные, — сжали мою ладонь. Через прикосновение поток данных между нашими модулями усилился, и я почувствовал то, что чувствовала она. Не страх. Не тревогу. А холодную, расчётливую готовность. Ту самую готовность, с которой хищник выходит на охоту.

— Ты чувствуешь их? — спросила она.

Я закрыл глаза и расширил восприятие. Паразитическая сеть, усиленная модулем «Омега», улавливала биосигналы в радиусе нескольких километров. И сейчас эти сигналы были повсюду. Сотни тепловых сигнатур. Сотни сердечных ритмов. Сотни дыхательных циклов, синхронизированных в странном, неестественном унисоне, как будто все эти люди — или не люди — дышали по команде.

Они ждали нас. Они знали, что мы придём.

— Триста, — произнёс я, открывая глаза. — Плюс-минус двадцать. Система насчитала триста двенадцать индивидуальных сигнатур.

— Триста двенадцать, — повторила Лера. — Против нас четверых. И Пульса. И двух конструктов.

— Ты забыла про Майю и Аякса. Нас пятеро.

— Я не забыла. Я не считаю их. Они — не Улей.

Я посмотрел на неё. В её чёрных глазах — тех самых, которые стали такими после имплантации модуля «Альфа», — не было ни жестокости, ни холода. Только констатация факта. Майя и Аякс были бойцами. Хорошими бойцами. Но они не были частью нас. Они не чувствовали того, что чувствовали мы. Они не могли синхронизировать свои действия с точностью до миллисекунды. Они были... людьми. А люди в этой войне становились расходным материалом.

— Мы должны защитить их, — сказал я.

— Мы защитим, — согласилась она. — Но сначала мы должны уничтожить тех, кто ждёт нас в городе. Всех до единого.

Она повернулась и пошла вниз по склону холма — туда, где Аякс разворачивал тактическую карту на обломке бетонной плиты. Я последовал за ней. Наши шаги были синхронизированы — не потому что мы старались, а потому что мы больше не были разделены. Один разум в двух телах. Одна воля. Одна цель.