Юрий Драздов – Некромант в белом халате. Арка 7. (страница 2)

Лера стояла на одной ноге, опираясь на стену. Она не кричала — она вообще не издала ни звука за всё время атаки. Её лицо было спокойным, почти клиническим — как у хирурга, который наблюдает за операцией. Но я знал, что скрывается за этим спокойствием. Я чувствовал это через сеть: боль — острую, пульсирующую, — но такую слабую по сравнению с моей, что она почти терялась на фоне. Лера отключила болевые рецепторы в зоне ранения. Она не чувствовала почти ничего. Зато чувствовал я.

— Ты кричал, — произнесла она. Её голос был ровным, но в нём была странная интонация. Не упрёк. Не сочувствие. Скорее — анализ. Так, наверное, звучал бы мой собственный голос, если бы я наблюдал за собой со стороны.

— Да, — ответил я, выпрямляясь. Моя нога всё ещё горела, хотя раны на ней не было. Я коснулся бедра — кожа была целой, но мышцы под ней сводило судорогой, как будто они помнили то, чего не переживали. — Твоя рана транслируется через модуль «Омега». Я чувствую её как свою.

— Я знаю. Я почувствовала, как ты почувствовал. — Она шагнула ко мне, прихрамывая на раненую ногу, и положила ладонь на моё бедро — туда, где фантомная боль пульсировала сильнее всего. Её прикосновение было холодным, но странно успокаивающим. — Это... неприятно.

— Неприятно, — повторил я, и мой голос, усиленный некротической модуляцией, прозвучал резче, чем я хотел. — Неприятно — это когда шов чешется. А это... это как если бы меня резали твоим скальпелем, но раны не оставалось. Я чувствую каждое повреждение твоего тела. Каждое. Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — ответила она спокойно. — Это значит, что если меня ранят, ты тоже страдаешь. Если меня искалечат, ты почувствуешь каждую сломанную кость. Если меня убьют...

— Я умру от болевого шока, — закончил я за неё. — Даже если на моём теле не будет ни царапины.

Тишина, которая последовала за этими словами, была тяжелее любой боли. Мы стояли в полуразрушенном складе, над телом мёртвой твари, и смотрели друг на друга. Майя и Аякс, которые всё это время были наготове с оружием в руках, медленно опустили стволы. Пульс, который успел атаковать щупальца и теперь вылизывал морду от слизи, подошёл и сел рядом с Лерой, положив голову на её здоровую ногу. Я чувствовал его беспокойство через паразитическую сеть — слабый, но отчётливый сигнал, который говорил: «Стая в опасности. Альфа ранена. Нужно защищать».

— Выходит, — произнёс Аякс, нарушая молчание, — ваша связь работает в обе стороны. Не только преимущества, но и уязвимости.

— Да, — ответил я. — Мы связаны на уровне нервных систем. Модули «Альфа» и «Омега» — это не просто каналы связи. Они — зеркала. Всё, что чувствует одно тело, второе чувствует так же. Без фильтров. Без задержек. Без возможности отключиться.

— Значит, — он почесал подбородок, — если кто-то захочет вывести из строя вас обоих, ему достаточно будет ранить кого-то одного. Лучше всего — Леру. Потому что она более уязвима, чем ты.

— Да, — снова ответил я. — Именно это и значит.

— Плохо, — резюмировал Аякс. — Очень плохо.

Майя, которая всё это время молчала, вдруг шагнула вперёд и опустилась на колени рядом с Лерой. Она осмотрела рану быстро и профессионально — навыки медсестры, которые я вбивал в неё месяцами, не пропали даром.

— Нужно обработать и зашить, — сказала она. — Рана не опасная, но если попадёт инфекция, будет хуже. Лев, ты сможешь? Или...

— Я смогу, — перебил я. Моя правая рука всё ещё дрожала, но я знал, что во время операции тремор исчезнет — клинический режим подавлял все ненужные рефлексы. Я достал из рюкзака скальпель, иглу, кетгутовые нити. — Лера, ложись. Анестезию вводить?

— Нет, — ответила она. — Я отключила рецепторы. Я не чувствую боли. Но ты... — она посмотрела на меня, и в её чёрных глазах было что-то, чего я не видел с момента пробуждения после кататонии, — ты будешь чувствовать каждый стежок.

— Знаю, — сказал я. — Я готов.

Я не был готов. Но это не имело значения.

\-\--

Операция заняла двадцать минут. Я наложил двенадцать швов на рану Леры — аккуратных, ровных, с правильным натяжением нити. Каждый прокол иглы я чувствовал на своём бедре. Каждый стежок, затягивающий края раны, отдавался в моих мышцах тупой, ноющей болью. Это было похоже на то, как если бы я зашивал сам себя — без анестезии, без возможности отключиться, без права на ошибку. Моя правая рука, которая должна была дрожать, была спокойна. Клинический режим подавил тремор. Но подавить осознание того, что я делаю, он не мог.

Я, Лев Мечников, Некромант, палач, хирург, муж, — я зашивал рану на своей жене и чувствовал каждый стежок как свой собственный. Это было самое интимное, что мы когда-либо переживали. Более интимное, чем свадебный ритуал. Более интимное, чем передача энергии через поцелуй. Более интимное, чем всё, что я мог вообразить. Я был не просто врачом, исцеляющим пациента. Я был организмом, исцеляющим сам себя — через два тела, через две нервные системы, через одну общую боль.

Когда последний шов был наложен, я отложил инструменты и выдохнул. Моё бедро всё ещё ныло, но боль стала тупой, фоновой — такой же, какой она должна была быть у Леры. Я знал, что теперь эта боль будет сопровождать меня несколько дней, пока рана полностью не заживёт. Я буду просыпаться с ней. Буду идти с ней. Буду сражаться с ней. И не смогу ни на секунду забыть, что она — не моя. Что она принадлежит Лере, а я лишь чувствую её эхо.

— Ты закончил, — произнесла Лера, садясь. Она посмотрела на шов — длинный, ровный, пересекающий бедро от внешней стороны к внутренней, — и кивнула. — Хорошая работа. Как всегда.

— Ты можешь включить рецепторы? — спросил я. — Проверить, нет ли повреждения нерва?

— Могу. — Она закрыла глаза, и через нашу связь я почувствовал, как она активирует болевые рецепторы в зоне ранения. Её лицо осталось спокойным, но через модуль «Альфа» я уловил слабый сигнал — тупая, ноющая боль, которая немедленно срезонировала с моей собственной. — Нерв не задёт. Функционирует. Боль... терпимо.

— Терпимо, — повторил я. — Ты не чувствуешь и половины того, что чувствую я. Ты отключаешь рецепторы, когда тебе больно. А я не могу. Я чувствую всё. Каждую твою царапину. Каждый твой ушиб. Каждую...

— Я знаю, — перебила она. Её голос был спокойным, но в нём была сталь. — Ты думаешь, я не понимаю? Я всё понимаю. Но это был мой выбор. Я потребовала эту операцию. Я хотела, чтобы мы стали единым целым. И мы стали. — Она взяла мою правую руку — ту самую, которая всё ещё дрожала, — и прижала к своей груди, туда, где под слоями кожи и шрамов пульсировал насос Стрелка. — Ты чувствуешь мою боль. Но я чувствую твою. Не физическую — эмоциональную. И поверь мне, она ранит сильнее любого когтя.

Я посмотрел на неё. На её лицо — бледное, но решительное. На её глаза — чёрные, глубокие, как омут. На её губы, которые произносили слова, которые я сам должен был сказать. Она была права. Она всегда была права. Я чувствовал её боль, а она чувствовала мою — ту боль, которую я носил в себе месяцами, ту боль, которая заставляла меня пытать врагов и называть это эффективностью. Наша связь работала в обе стороны. И если я страдал от её ран, то она страдала от моих — тех, которые были внутри меня, тех, которые не зашить никаким кетгутом.

— Мы справимся, — произнёс я. — Мы всегда справлялись. Мы адаптируемся к этой связи так же, как адаптировались ко всему остальному. Мы найдём способ минимизировать уязвимость. Мы...

— Ты опять говоришь как врач, — перебила она, но на этот раз в её голосе была не сталь, а что-то мягкое. Почти нежное. — Ты анализируешь, рассчитываешь, планируешь. Но эта связь — она не для анализа. Она для того, чтобы чувствовать. Чтобы быть вместе по-настоящему. И если это означает, что мы будем страдать вдвоём... что ж. Это всё равно лучше, чем страдать поодиночке.

Она наклонилась и поцеловала меня. Это не было «некротическим причастием» — она не передавала энергию. Это был просто поцелуй. Человеческий. Тёплый — несмотря на холод её губ. И через нашу связь я почувствовал то, что она чувствовала: нежность, смешанную с болью. Любовь, смешанную со страхом. И уверенность. Абсолютную, непоколебимую уверенность в том, что мы справимся. Со всем. С «Прометеем». С «Бионикой». С будущим, которое было неопределённым, но полным возможностей.

\-\--

Ночь мы провели в том же складе. Лера спала на моём плече — её дыхание было ровным, размеренным, синхронизированным с ритмом насоса Стрелка. Я не спал. Не потому что не мог (режим пониженной активности всё ещё работал), а потому что не хотел. Мне нужно было подумать. Проанализировать. Понять.

Я сидел у бочки с догорающим огнём и прокручивал в голове дневное событие. Сталкер. Рана. Трансляция боли. Всё это не было случайностью. Всё это было следствием нашего выбора. Мы хотели стать единым целым — и стали им. Мы хотели устранить уязвимость — и умножили её вдвое. Ирония судьбы — или, возможно, просто закономерность. Каждое преимущество имеет цену. За силу нужно платить.

Пульс подошёл и сел рядом, положив голову на мои колени. Его жёлтые глаза смотрели на меня с выражением, которое я мог бы назвать сочувствием. Или, может быть, просто отражением моего собственного состояния. Я погладил его по голове.