Юрий Драздов – Некромант в белом халате. Арка 4. (страница 2)
— Мышцы в тонусе, — констатировал я. — Но тонус неравномерный. Если ты продолжишь ходить без коррекции, у тебя разовьётся деформация суставов. Через несколько месяцев ты не сможешь передвигаться даже с костылём.
— Спасибо за оптимистичный прогноз. — Лера усмехнулась, но её усмешка была горькой. — Значит, у меня есть несколько месяцев относительно нормальной жизни, а потом — инвалидное кресло? Или ты меня просто модифицируешь, как своих Санитаров? Вживишь мне гидравлические ноги, как у Бегуна? Заменишь позвоночник на костяной протез?
Я не ответил на её сарказм. Потому что в глубине моего сознания уже зародилась мысль — не о гидравлических ногах, нет. О другом. О том, что я видел, когда препарировал тело Сестры. О том, что до сих пор лежало в контейнере в медицинском отсеке, пульсируя слабым, но ровным свечением.
Нейро-спинальный комплекс Сестры. Децентрализованная нервная сеть, которую «Бионикой» создавало годами. Идеально сохранившаяся. Идеально функционирующая. Идеально совместимая — теоретически — с человеческим организмом. Я не говорил об этом Лере. Не сейчас. Возможно, никогда. Потому что сама мысль о том, чтобы имплантировать ей часть тела её мучителя, казалась мне... неправильной. Но она также казалась мне единственным выходом.
Я поднялся и направился к двери. У порога я обернулся.
— Я найду способ, — сказал я. — Я обещал тебе, что ты будешь ходить. И ты будешь. Даже если для этого мне придётся пересмотреть границы возможного.
Лера ничего не ответила. Она просто сидела на кровати, глядя на свою левую ногу, и её лицо было непроницаемым. Но через эмпатическую связь я чувствовал, как в ней борются два чувства: надежда — слабая, почти угасшая, — и страх. Страх перед тем, что я мог предложить. Страх перед тем, во что я мог её превратить. И я не знал, какое из этих чувств победит.
---
Часть 2: Анатомия искушения
Ночь. Медицинский отсек. Я один.
Это было моё время — время, когда бункер затихал, когда мои люди уходили отдыхать, когда Санитары замирали на своих постах, переходя в режим пониженной активности. Я не нуждался в отдыхе — не в обычном смысле, — но я нуждался в тишине. В одиночестве. В возможности думать, не отвлекаясь на чужие сердцебиения и эмпатические сигналы.
Я стоял перед рабочим столом, на котором были разложены трофеи. Молекулярный стабилизатор — холодный, голубоватый, пульсирующий. Биооптический имплант — органика, помещённая в питательный раствор и поблескивающая в тусклом свете аварийных ламп. Фрагменты хитиновой брони «Химера-9» — образцы тканей, которые я собирался изучить позже. И главный трофей — нейро-спинальный комплекс, извлечённый из позвоночника Сестры. Он лежал в длинном, заполненном физраствором контейнере и выглядел как серебристо-белый шнур, сотканный из тысяч тончайших нитей. В спектре имплант-глаза он светился ровным, холодным светом, который пульсировал в такт с ритмом моей паразитической сети. Словно он всё ещё был жив. Словно он ждал нового носителя.
Я изучал его уже несколько часов. С того самого момента, как ушёл от Леры, я сидел здесь, анализируя структуру нервных волокон, проводимость сигналов, адаптивный потенциал. И чем больше я изучал, тем больше убеждался: это был ключ. Не к моему выживанию — молекулярный стабилизатор решил эту проблему. К выживанию Леры. Вернее, не к выживанию — она была жива и без этого. К её функциональности. К её способности двигаться, сражаться, жить полноценной жизнью.
Система уже провела предварительный анализ. Данные были на внутреннем интерфейсе:
[АНАЛИЗ ОБРАЗЦА: НЕЙРО-СПИНАЛЬНЫЙ КОМПЛЕКС «ХИМЕРА-9» (ДЕЦЕНТРАЛИЗОВАННЫЙ ТИП). ИСТОЧНИК: НОСИТЕЛЬ «СЕСТРА» (УНИЧТОЖЕНА).]
[СТРУКТУРА: МОДИФИЦИРОВАННЫЕ НЕЙРОНЫ С ПОВЫШЕННОЙ ПРОВОДИМОСТЬЮ. КОЛИЧЕСТВО АКТИВНЫХ НЕРВНЫХ ОКОНЧАНИЙ: ПРЕВЫШАЕТ ЧЕЛОВЕЧЕСКУЮ НОРМУ НА 300%. СКОРОСТЬ ПЕРЕДАЧИ СИГНАЛА: 0.3 МС (НОРМА: 1-2 МС). АДАПТИВНЫЙ ПОТЕНЦИАЛ: ВЫЯВЛЕНА СПОСОБНОСТЬ К САМОСТОЯТЕЛЬНОЙ РЕГЕНЕРАЦИИ И ИНТЕГРАЦИИ С ДОНОРСКОЙ НЕРВНОЙ ТКАНЬЮ.]
[ОЦЕНКА СОВМЕСТИМОСТИ С НОСИТЕЛЕМ «ЛЕРА»: 92.7%. ПРОГНОЗ ПРИ УСПЕШНОЙ ТРАНСПЛАНТАЦИИ: ПОЛНОЕ ВОССТАНОВЛЕНИЕ МОТОРНЫХ ФУНКЦИЙ НИЖНИХ КОНЕЧНОСТЕЙ. ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ЭФФЕКТЫ: ПОВЫШЕНИЕ СКОРОСТИ РЕАКЦИИ НА 150-200%, УСИЛЕНИЕ МЫШЕЧНОГО ТОНУСА, ИНТЕГРАЦИЯ В ПАРАЗИТИЧЕСКУЮ СЕТЬ НОСИТЕЛЯ «ЛЕВ МЕЧНИКОВ» (УРОВЕНЬ ДОСТУПА: АССИСТЕНТ).]
[ВЕРОЯТНОСТЬ УСПЕШНОГО ИСХОДА: 78.4%. РИСКИ: ОТТОРЖЕНИЕ ТРАНСПЛАНТАТА (18.2%), НЕКОНТРОЛИРУЕМАЯ ИНТЕГРАЦИЯ С НЕРВНОЙ СИСТЕМОЙ РЕЦИПИЕНТА (3.4%).]
[РЕКОМЕНДАЦИЯ: ПРОВЕДЕНИЕ ТРАНСПЛАНТАЦИИ В ТЕЧЕНИЕ 48 ЧАСОВ, ПОКА НЕЙРО-СПИНАЛЬНЫЙ КОМПЛЕКС СОХРАНЯЕТ АКТИВНОСТЬ.]
Семьдесят восемь процентов. Это было больше, чем я мог надеяться. В обычной хирургии вероятность успеха в семьдесят восемь процентов считалась высокой. Но это была не обычная хирургия. Это была трансплантация нервной ткани врага в тело любимого человека. И я не знал, как сообщить Лере об этой возможности. Или о том, что я вообще её рассматриваю.
Я потянулся к контейнеру и осторожно прикоснулся к нему кончиком когтя. Стекло было холодным, но нейро-спинальный комплекс внутри отреагировал на моё прикосновение — его свечение усилилось, словно он почувствовал присутствие некротической энергии. Он узнал меня. Или, по крайней мере, отреагировал на ту энергию, которая была похожа на энергию его прежнего носителя. Это было жутко — видеть, как часть тела мёртвого врага тянется к тебе, как растение тянется к солнцу, — но это также подтверждало мои расчёты. Нейро-спинальный комплекс был жизнеспособен. Он был готов к интеграции. Ему нужен был только реципиент.
Но какой ценой?
Я оторвал взгляд от контейнера и посмотрел на своё отражение в стеклянной панели медицинского шкафа. Лев Мечников — или то, что от него осталось. Серое, мёртвое лицо. Левый глаз, расширенный и почти слепой. Имплант над виском, пульсирующий в такт кардиостимулятору Санитара-1. Коготь на левой руке, который больше не втягивался под кожу и теперь торчал, как уродливое напоминание о том, во что я превратился. Я был ходячим мертвецом, который функционировал только благодаря десяткам имплантов и постоянным инъекциям некро-стабилизаторов. Я потерял почти шестьдесят процентов человечности. Я убивал, пытал, препарировал врагов и использовал их органы для улучшения себя и своих конструктов. Я стал тем, кого боялся стать. Некромантом. Функцией.
И теперь я собирался предложить Лере пройти через то же самое. Не полностью — она не стала бы некромантом в моём понимании. Но идея была та же: использовать плоть врага, чтобы улучшить себя. Принять в своё тело часть чужого организма, которая будет постоянно напоминать о том, кто её мучил. Превратиться из жертвы в симбионта — добровольно, осознанно, с пониманием всех рисков.
Имел ли я право предлагать ей это? Имел ли я право даже думать об этом?
Эти вопросы крутились в моей голове, сталкиваясь друг с другом, как осколки разбитого стекла. Я не находил ответа. Потому что ответа не существовало. Был только выбор — плохой и ещё хуже. Оставить Леру хромой, обречённой на костыли и постепенную деградацию суставов. Или рискнуть, провести операцию, дать ей шанс на нормальную жизнь — но ценой её душевного покоя. И, возможно, ценой наших отношений. Потому что, если она согласится на трансплантацию — как она будет смотреть на меня после этого? Как на врача, который исцелил её? Или как на монстра, который вживил ей в позвоночник часть тела её мучителя?
Я не знал. И именно это незнание разрывало меня изнутри сильнее, чем любая физическая боль.
Дверь медицинского отсека открылась. Я не обернулся — я знал, кто это. Её сердцебиение я узнал бы из тысячи.
— Ты не спишь, — сказала Лера. Это был не вопрос.
— Я функционирую, — ответил я, не оборачиваясь. — Это не совсем то же самое, что спать.
— Ты функционируешь уже два дня без перерыва. — Она подошла к столу и встала рядом со мной. Её взгляд упал на контейнер с нейро-спинальным комплексом. — Это оно?
Я не спрашивал, что она имеет в виду. Она всё поняла. Возможно, через эмпатическую связь. Возможно, просто потому, что знала меня достаточно хорошо, чтобы догадаться.
— Да, — ответил я. — Нейро-спинальный комплекс Сестры. Децентрализованная нервная сеть. Я извлёк его, когда... когда оперировал её тело.
— После того, как убил.
— После того, как победил.
— Не играй словами. — Лера взяла контейнер в руки и поднесла его к свету. Нейро-спинальный комплекс внутри засветился ярче, реагируя на тепло её пальцев. Она смотрела на него долго, изучающе, и её лицо было непроницаемым. — Он выглядит... живым.
— Он и есть живой. В определённом смысле. Нервные клетки сохраняют активность благодаря молекулярному стабилизатору, который был имплантирован Сестре. Он замедляет некротическую деградацию до нуля. Теоретически, этот комплекс можно пересадить другому человеку, и он будет функционировать как естественная часть его нервной системы.
— Другому человеку, — повторила Лера. Её голос был ровным, но я чувствовал, как внутри неё нарастает напряжение. — Ты имеешь в виду меня.
Я не ответил. Потому что ответ был очевиден. И потому что я боялся его произнести.
Лера поставила контейнер обратно на стол и повернулась ко мне. Её глаза — карие, живые, любимые — смотрели на меня с выражением, которое я не мог расшифровать. Не обвинение. Не ужас. Скорее... любопытство? Или, может быть, искушение — то же самое искушение, которое я испытывал, изучая этот комплекс?